– Хорошо, – Свата отхлебнула еще «пьяного молока» и протянула мне чашку с остатками. – Ты пей, брильянтовая, пей, – иначе не поймешь или не поверишь, – цыганка долго затянулась, выдохнула дым, помолчала. – Вот эта баба, – она показала на странную карту без масти, изображающую темноволосую женщину в мужской шляпе, сидящую на троне, над которым смотрели друг на друга солнце и луна. – Это ее слово было в начале вашего мира. Где она, – не знаю, но, если ты пойдешь с нами, – сможешь, наверно, ее разыскать. Если настанет совсем край, – проси ее о помощи... Если она захочет и услышит, конечно. Но запомни: я не всегда рядом, и коли некому будет открыть путь…
– Научи меня! – взмолилась я.
– Научить? Нееет! Нет-нет, яхонтовая, зачем это мне, раз уж ты остаешься? – Свата с сожалением покосилась на пустую чашку. – Впрочем, я могу подсказать, это ничего не стоит… Ты можешь пытаться найти приметы. Странные растения, которые никогда не росли здесь раньше, – иногда в их зарослях скрывается дверь. Странные птицы… Ты слышала, что птицы могут летать из мира в мир и даже провожать души на тот свет? Представляю, как удивляются где-то, когда видят нашего обычного серого воробья. Словом, ты можешь следовать за птицами, моя рубиновая… или позвать их. Вот так!
Свата взмахнула рукой, – браслеты на ее запястье звякнули друг о друга, – и на ее руку спланировала та самая птица о двух головах, что сидела на плече у цыганской девчонки. Потом из леса прилетели еще несколько: зяблик с розоватой грудкой смело уселся на руку цыганки неподалеку от двухголового чуда, пара лесных голубей опустилась на плечи – по одному на каждое. Стайка синиц вилась над нашими головами, пока одна, побойчее, не осмелилась присесть на голову цыганки, вцепившись коготками в ее красный платок.
– Кышшш! – Свата взмахнула обеими руками (в правой при этом была зажата трубка), – и птицы взвились в воздух, разлетаясь каждая в свою сторону. – А самое простое, моя серебряная… Ты можешь попытаться умереть, но не доводить дело до конца. Пустить себе кровь на перекрестке дорог и попытаться дойти до следующего перекрестка кровавой дорожкой. Нырнуть в омут. Зажечь дымный костер и стоять над ним, покуда не станет двоиться в глазах от удушья. Страшно, красавица? Конечно, тебе страшно! Потому это все – для самого края, когда мнимая смерть лучше настоящей, – а то и своя лучше чужой… Дальше пойдет проще, но в первый раз – надо решиться. Держи.
Она взяла перевернутую карту, которую в самом начале положила в центр гадания, протянула мне. На карте была дева в кольчуге поверх длинного белого платья, она держала в руках два меча, – а третий, самый большой, протыкал насквозь ее грудь.
– Это то, что ты не выбирала. Остальное – в твоих руках.
***
Мы возвращались через лес, той же дорогой, мимо затянутых туманом холмов, мимо Шрекенштайна, высокая вершина которого сияла в утренних лучах. Поначалу молчали: каждому из нас было, что обдумать, к тому же барин не пытался узнать, что говорила мне Свата, – да и я его не расспрашивала. Гадание любит тайну.
– Между мирами можно странствовать так же просто, как переходить из комнаты в комнату, – мечтательно произнес молодой граф. – Главное – не заблудиться. В каждом мире свои чудеса, – а этим странникам принадлежат они все. Свата сама не знает, как найти обратную дорогу, – мне кажется, ей все равно, куда идти. Но она видела много, очень много… Хотя она из тех, кто видит, – но не очень-то размышляет над увиденным. Когда я спросил, встречались ли ей миры, отстоящие от нашего вперед или назад по ходу времени, – она просто пожала плечами: кто, мол, их знает, никогда об этом не задумывалась. Она очень боится зайти в какое-то опасное место, – но при этом не пытается этого избежать. Просто надеется на свою удачу.
– Нет, не только надеется, – возразила я. – Меня она пыталась зазвать с собой: я молодая, в случае чего – смогу вывести… А она говорила вам, что наш мир создан не Богом, а человеком? То есть в самом начале – конечно, Богом, а потом его пересказала человеческая женщина и половину переврала.
– Нет, не говорила, – он покачал головой. – Но, получается, ты была права… Помнишь, твое видение про книгу, где были все мы? Это значит, что каждый из нас существует в нескольких единицах – в первом из миров и в пересказанных, и каждый – как искаженное отражение другого… Вы об этом так долго беседовали? Пока я ждал тебя, – смотрел, как дети пытались летать на маленьком красном коврике… Им даже удавалось удерживать его в паре футов над землей, но когда кто-то пытался усесться сверху, – коврик падал. А потом к цыганке почему-то начали слетаться птицы… Ты знаешь, зачем она их позвала?