– Знаю, – я кивнула. – Она сказала, что птицы тоже могут находить нужные пути. Что если увидишь странную птицу, – следуй за нею. И позвала их, – не знаю, как...
– Потрясающе. То есть можно летать, как птицы, между мирами. Подожди минутку.
Молодой граф остановился, раскинул руки и замер.
Лес наполнился хлопаньем крыльев. Зяблики, чижи, мухоловки, наглые сойки и кроткие лесные голуби, пара сорок… Через минуту мой барин стал похож на картинку, которую он показывал мне в книге, – святой Франциск, проповедующий птицам.
Глава 42. ТРАВЫ И СКРИПКА
– Ну вот, Кветка, совсем ты большая стала, – бабка Магда тепло улыбалась. – Ночью с собой тебя возьму, хватит тебе по лесам одной шарашиться.
– Да ладно, баб, – я села на лавке, протирая глаза.
До ночи, конечно, далеко, – но идти с нею мне совсем не хотелось. Мы уж с Ленкой договорились вдвоем в лес пойти, а если тропа откроется, – то и к Тайному озеру. Мне нынче сам черт не страшен, пока на мне дареный оберег – серебряный крестик молодого графа. С того еще, давнего Купала, когда мы шли из лесу с ним вдвоем, меня, казалось, помнил каждый лесной выворотень и каждый леший под ним. Помнил – и признавал за равную.
А вот если идти на Купало с молодым барином? Я не договаривалась: было боязно, а чего – я и сама не понимала. Что-то зрело во мне, на самом дне души… Что-то, что могло развернуться щелчком, как бутон «ночного шепота», – и принести беду. Может, и погубить. Так что нет, – в хоровод со всей деревенской молодежью, веночки, в лес с Ленкой (и пусть Гинек ее хоть обождется), – и ни слова о грустном, ни повода для пересмеиваний за спиной; а то, темное, неназванное и неопознанное где-то на самом донышке сердца, что видится мне тяжелым свернутым полотном, темно-красным, как бычья кровь, – свернуть покрепче и запрятать до поры еще глубже…
***
Лес жил своей жизнью, – и лес узнавал меня: плевать, что без серебряного креста, который бабка велела снять, я, казалось, растеряла часть силы. Роса холодила босые ноги, ни один сучок не пробовал впиться в стопу и поранить. Я – своя, я более своя, чем моя бабка, прожившая здесь не одну жизнь, а теперь медленно бредущая впереди меня, – ведь надо мной крыло вихря.
Луна плыла над самыми макушками деревьев – молодая, растущая, отбирающая яркой светлой стороной кусок у мрачной темной. Поющая нежно и радостно. Папоротник отцвел, но до рассвета – как до зимы. Давно стихли переклички веселых молодых голосов вдали. Может, кто-то все бродит по лесу, ищет искру-цветок папоротника; но большинство, наверняка, разбрелись парочками. Где-то там и моя Ленка. Я знаю: в этот миг братец Гинек держит ее за руку, отчетливо понимая, что он безо всякого папоротника нашел клад.
– Ну, добра мати, благослови травы брати, – бабка впереди остановилась, поклонилась в пояс; я повторила ее движение. – Гляди, Кветка, какая полянка: ровно зеркальце.
Полянка и вправду была ладная: кругленькая, как нарочно, серебристая от росы, чуть прикрытая туманом. Я и не помнила такой здесь, хотя отошли-то совсем недалеко: по левую руку, в получасе пути, – развилка дороги, ведущей к замку, по правую, за ближним холмом, крутой склон Шрекенштайна с великим дубом. Впрочем, на Купало немудрено выйти не туда, куда шли.
– Бери, Кветка, понемногу да с поклоном. Что о трех цветках, – особо бери, но если больше или меньше, – тоже годится. Здесь обойдем – пойдем к ручью куда-нибудь, где купаленка зацвела и плакун-трава, а назад по холмам через соснячок, где петров крест водится. Ну, давай, Пресветлая тебе в помощь. Порознь идем, на том краю встречаемся.
Я с поклоном шагнула на полянку, чуть всколыхнув зыбкое покрывало тумана. Капли росы – нежные, прохладные; от песни луны чуть кружилась голова, голоса леса продолжали негромко перекликаться и перешептываться, но их отсекал от нас круглый край поляны. Травы – разные, много. Медяница – от падучей, марьянник – для ума, горечавка – от колик, адамов цвет – от порчи, богатка – от ран; ближе к середине полянки – широкие листья лопуха и несколько последних красноватых стрелок цветов.