Травы – в мешок, корни, вырытые посолонь, – в другой. Поклоны, приговорки шепотом, влажные комья земли под ногтями и резко пахнущий травяной сок на пальцах, мокрая до колен рубашка. Ты мать-трава, от Бога сотворена, от земли рождена, будь нам защитою, на все пригожею. От Бога зелье, от земли коренье; Мария да Ян, Анна да Яхим, Ева да Адам, да Мать наша светлая… Вот и дальний край полянки, прижатый к холму и лесу, заросли толокнянки с блестящими жесткими листочками и бледными цветками-горошинками. Беру и их, хорошая травка. Бабка неслышно подходит сзади, шепчет, наклоняясь:
– Я расковник здесь видела, да много, может и непростой. Тебе сподручнее, девке-то. Пойдем.
След в след иду за нею через поляну под тихую песню, выпеваемую луной, – в полный рост, не останавливаясь больше за травами. Чудно: полянка крошечная, а идем мы долго. Вот и высокие кустики травы с белыми скученными цветочками.
– Вот, держи, да, помолясь, начинай жать, – в руку мне вкладывается серп – маленький да непростой: весь деревянный с вставленной медной кромкой, в другую – кусок чистой холстинки. – Коли найдешь – бери каждый лист своим пальцем да клади на полотно, а завернуть я помогу… слышишь?
Я киваю и наклоняюсь к траве с серпом. Мать-земля, отпусти траву с власа на руку, на пользу рабе твоей, на то делу ключ и замок, и десять печатей, аминь. Полотно на землю, рука ухватывает каждый кустик расковника – нежно, двумя пальцами, не сжимая, – вдруг это тот самый? – другая подсекает его серпом. Срезанные стебли падают под ноги. Переступаю по ним босыми стопами, – уже не страшно, они не те, что искали. Спустя время, серп натыкается на обычный с виду стебель, словно на каменный. Повезло. Разрыв-трава, земляной ключ: спустя малое время он растеряет силу и станет обычным, как те его братья, что уже срезала. Встав на колени, как могу споро раскапываю корни, где-то обрываю… Вынимаю кустик из земли, переношу на холстинку, прижимаю листья десятью пальцами. Бабка, нашептывая, заворачивает каждый лист в свой край полотна, подвязывает выдранными с кромки нитками, остаток, завернув, кладет в свой мешок вместе с серпом.
– Ну, Кветка, – она улыбается, – сильна ты, девочка, даже и серп не сломала. Теперь тебе уж ничего не страшно. Пойдем отсель.
Мы пересекаем поляну так же, как шли. За нею холм с негустым ольховником у подножья. Карабкаемся по крутому склону и довольно быстро натыкаемся на розовые толстые кустики петрова креста. Беру те, что помоложе, заворачиваю в еще одну холстинку. Вершина холма почти лысая, – ни трав, ни деревьев, только выступившие из земли скалы: почти как Шрекенштайн, только не так высоко. Светло; луна прямо над нами, дальше обратный пологий склон холма, под ним ручей, над которым голубоватой прерывистой змейкой струится лента тумана. Никак Водяницын ручеек, где я сотни раз мочила ноги, только чуть выше по течению? Кто ж знает… В такую ночь знакомые места могут казаться незнакомыми.
Светляки перелетают тропинку перед нами, вычерчивая в темном воздухе свои странные письмена; луна поет... К голосу луны примешивается еще один голос – еле слышный, скорее угадываемый, но пронзительный и бесконечно печальный, он доносится откуда-то снизу. Это поет земля? Две песни, земли и неба, сливаются в одно, они непохожи, – но перекликаются, отражаясь друг в друге, в воздухе, в полете светляков, в серебристом блеске росы; меняются, разделяясь на сотни частей и собираясь обратно. Слезы против воли выступают на глазах, перехватывает горло. Снова опускаюсь на колени, потом совсем ложусь, прижав ухо к земле. Да, так слышнее. Неведомая песнь переливается, как ключ из-под земли. Прямо в душу мою, прямо в глубину сердца. Медленная, то просто нежная и грустная, – то разрывающая душу на части. Течет. Меняется. Не заканчивается. И луна, луна светит и поет в такт.
– Бабушка, ты слышишь? Что это? Луна поет, – и земля поет? На Купало – она поет тоже? Словно плачет… Да так, что сама хоть плачь. Хорошо, – а хоть плачь, почему так?
– Это не земля, – бабка Магда присела рядом, кладет руку мне на плечо. – Это… человек. Тут под нами, под лесом – подземелья бескрайние, почти нехоженные. Я дороги не знаю, – да мне и не надо, боюсь я этого. А есть – кто знает… Вот Зденков отец знал, да и Зденек сам, наверно, провести может… Я все думала: что будет, когда он туда дорогу найдет? Вот, нашел, не знаю уж, сам ли, со Зденком ли. Но, думаю, сам. В такую-то ночь… Он пришел туда, он видит всякое, что и сказать не может, а коли слов нет, – то сыграет, что понял…