– Я останусь, – твердо ответил наследник замка. – Не собираюсь никуда ехать.
Друг мой – вроде на ногах,
Молча замер в двух шагах,
Струйка крови из-под шлема,
Да улыбка на губах.
Дом покинут настолько давно, что кажется иллюзией: графиня Ульрика прощалась с безусым юнцом, а теперь он встречает тридцатилетие на войне, которой не видно конца и края. Десять лет – как заговоренный, но все рано или поздно заканчивается…
– Не ожидал от тебя ничего иного, – вздохнул старый граф. – Но тебе придется. Иначе вместо того, чтобы пытаться быть лучшим другом своих крестьян, заниматься расчетом звездных орбит и классификацией трав, ты, может статься, будешь вынужден уйти в армию, которую так презираешь. Я могу написать Францу, он пристроит тебя адъютантом… Вопрос в том, стоит ли игра свеч.
Пушки грохотали чуть севернее – кажется, на городском кладбище: подъезжая, он видел издалека кресты.
Дева за руку взяла,
Осмелела – обняла,
Ниже тоненькой ключицы
Оперенная стрела.
Дева… Такие видения могут быть только если ты ранен в голову. Или, по крайней мере, серьезно приложился ею при падении с убитой лошади...
– Я не оставлю своих людей! – упорно продолжал наследник. – Даже если придется отправится в армию. В конце концов это, как вы говорите, нормально и естественно для молодого человека.
– Разумеется, – граф Христиан, наконец, не выдержал и потер пальцами висок. – Что может быть естественнее, чем романтичный юноша, увлеченный наукой, вынашивающий планы по изменению мира к лучшему, добрый, сочувствующий всему живому, во всех смыслах невинный, который идет в свой первый бой и получает пулю в голову?! Не для этого твоя мать…
– Откуда бы вам знать, чего хотела бы для меня матушка? – вздохнул юноша.
Похоже, разговор все-таки сворачивал не туда.
– Альберт, мальчик мой, – госпожа канонисса наконец-то отложила вышивку и поднялась с кресла: как-никак голосом матери в этом доме все эти годы была она. – Подумай, что сделается с твоим отцом, случись что с тобой…
– Погоди, сестра… – угрюмо начал граф, который вечно пасовал перед ее напором.
– Нет, я скажу, потому что по-другому он не услышит! – дама оставила ласковый тон и сжала кулаки, превращаясь в ту Венцеславу, которую Христиан знал молодой, до болезни и монастыря, – резкую, острую на язык девицу, которая вместо того, чтобы замкнуться в себе и своем врожденном увечье, сосредоточилась на преодолении всех реальных и воображаемых преград. В кой-то век ему показалось, что он видит нечто общее в характерах племянника и тетки: одно и то же ослиное упрямство. – Альберт, когда твоих братьев, а потом и мать унесла страшная болезнь, – ты был слишком мал, чтобы ощутить это в полной мере, но твой отец… Он смог пережить это лишь благодаря тебе. И ты хочешь, чтобы теперь, после всех этих смертей, он отдал тебя военной машине?!
Однажды запущенный, хорошо смазанный, механизм убийства, который так просто не остановишь...
Холод – дрогнула рука,
А в глазах троих - тоска:
«Не смотри в глаза убитым –
Ты живой, живи пока».
Он пришел в себя через три дня, когда гарнизон городка капитулировал, а командир-датчанин вместе с семью другими генералами оказался в плену. Потом французы сдали Ротвайл и отступили через Рейн обратно в Эльзас. Одна из побед***. Которые вскоре опять сменились поражениями…
– А кроме того, – продолжала старая дама, – для кого все это, а? Все, над чем я тружусь с утра до ночи?
Канонисса повела руками, словно очерчивая все вокруг: содержащийся в идеальном порядке замок, столь же ухоженные поля, леса, деревни – имущество далеко не огромное, но приносящее доход благодаря грамотному управлению. То, что госпожа Венцеслава, – да, в силу душевных склонностей и управленческого таланта, но все же, – считала делом своей жизни, гарантом будущего их семьи.
– Видимо, для малютки Амалии, – ответил молодой граф. – Богатое приданое…
– О да, – на глазах его доброй тетки показались слезы – последнее прибежище дамы. – Отдать какому-то там гипотетическому мужу Амалии то, что нажито трудами. Уйти на войну и обратить в прах то, что сберегли предки… Я надеялась передать это тебе!