И над мертвою травой,
Высоко над головой
Кто-то молвил: «Мать честная!
Погляди-ка – наш. Живой».
Когда спустя годы он вернулся домой, замок был цел, родня жива, и деревни на месте. «Нас осаждали шведы в сорок четвертом, – говорила графиня Ульрика, показывая на заделанную брешь в стене. – Но у них ничего не вышло. Принимай имущество, Бернхард, а я устала».
– Пока что я принадлежу себе и не являюсь заложником за имущество, – тихо ответил он той и другой.
– Твой отец может приказать тебе, – Венцеслава сжала губы. – Как своему вассалу.
– Я не подчинюсь приказу!
Наконец хоть что-то живое в его речи.
– Довольно, – граф Христиан не повышал голоса, но слова его весили больше иных криков. На самом деле, у старика сейчас была одна цель – пойти и лечь в кровать, пока голова не лопнула от боли. – Думаю, Альберт, мы вернемся к этому разговору, а пока поразмысли над этим. Вопрос в том, чтобы не стало слишком поздно.
– Нет, и это последнее слово.
Поздно было уже в двадцать первом. Он понял это еще мелким, когда отрубленная голова графа Вита скатилась ему под ноги. Дальше было уже не переиграть, как невозможно остановить тяжело нагруженную телегу, летящую с горы. Мать так и не узнала, что он был ранен. Супруга потом спрашивала о происхождении шрама, но граф Бернхард упорно отмалчивался, хотя голова всякий раз болела при переменах ветра...
Боль?.. Словно очнувшись, сын наконец-то взглянул на старого графа, который устало опустил веки, словно пытаясь сморгнуть песок с глазных яблок и отвести невидимый стилет, пронзающий нестерпимую точку над бровью. Лицо юноши дрогнуло, он шагнул к отцу и на несколько мгновений опустил ладони на его лоб. Потом, не сказав ни слова, развернулся, вышел из комнаты и быстро зашагал по коридору.
***
Поворот, двадцать ступеней вниз, короткий коридор, большая полутемная гостиная с портретами предков на стенах. Замок, построенный на века, – хоть сейчас обороняйся.
У отца мигрень, а он думает о том, что Бог весть сбудется ли, – и боится так, словно оно уже сбылось в самом худшем варианте. Неужто в этом и заключается смысл жизненного опыта?..
Галерея, дверь, за которой сходились под острым углом проход в его южную башню и еще один коридор, ведущий из кухни….
Молодой граф по-прежнему не смотрел по сторонам, а потому прямо на пересечении двух путей столкнулся со служанкой, которая несла из кухни поднос с посудой. Стопки тарелок и судков, что загораживали ей обзор, звякнули, опасно качнувшись, юноша подхватил поднос снизу, опасаясь, как бы девица его не уронила…
Девица? Пожалуй, это было слишком громко сказано. При виде рыжей пряди, выбившейся из-под белоснежного чепца, загорелых пальцев, что столько раз водили по строкам какой-нибудь знакомой ему книги, синих глаз, вначале испуганных, но потом радостных, молодой граф понял: похоже, сегодня не самый плохой день в его жизни.
***
– Это правда, что вы играли на скрипке в каком-то подземелье? – говорила она спустя четверть часа, поправляя скатерть на столе. – Ночью на Купало? Правда же?.. Я вас слышала! Бабушка говорит: здесь под всем лесом нехоженые пещеры, глубоко, чуть не до самого пекла… Неужто вам там было не страшно?
Девочка восторженно глядела синими глазищами, в которых явственно читалось что-то вроде «Ух ты, мой брат самый смелый!»… Мог ли он подвести такое доверие?
– Да, я там был, – отвечал молодой граф, стараясь говорить степенно и выглядеть серьезно, за разговором помогая ей расставить посуду. Заглянувший было в столовую дядька Ганс удивленно выпучил глаза, но мигом овладел собой. – Пещеры действительно очень обширны: их когда-то проложили в толще камня подземные источники: как ни странно, здесь есть и горячие, и холодные. Плюс кое-где достроили люди. Эти подземелья достаточно глубоки, – вот уж не думал, что звук оттуда можно услышать на поверхности.
Было ли ему страшно, – на этот вопрос он предпочел не отвечать. Да, было. Только страшился он не темноты, обвалов, подземных вод, или чего там обычно следует опасаться тем, кто решит прогуляться подземными коридорами. Он боялся, что не успеет дойти, что Другой возьмет над ним власть в замке. В том самом замке, который когда-то покорился его воинам, был опустошен и разграблен, а до того – служил местом заточения и казней его взятых в плен соратников. Пусть он, молодой сын нынешних хозяев, удалил от себя оружие и отказался от уроков боя: тот, кем он когда-то был, являлся оружием сам по себе, и когда одна память в сердце боролась с другой...