Пустой колодец зиял влажной пастью какого-то монстра, вода стояла у самого дна – лужа по колено, от которой поднимался едва заметный туман… Туман? Только этого не хватало!
Прихватив фонарь и взятую на конюшне длинную цепь (ее потом хватятся, но что ж поделать), молоток и тяжелый гвоздь-костыль, молодой граф перебрался через закраину и начал спускаться, нащупывая ногами ступени. Циннабар смотрел сверху, потом заскулил, подпрыгнул, заскреб лапами по камню, пытаясь перебраться следом…
– Стой, дурак! – ругая себя за непредусмотрительность, юноша поднялся обратно, ухватил лохматого приятеля за шиворот и поставил рядом с собой.
Как только лапы пса коснулись ступеней, Циннабар, радостно виляя хвостом, помчался вниз по вьющейся спиралью лестнице: этому бесстрашному собачьему юнцу все казалось интересной игрой. Молодой граф, поставив фонарь у ног, снова примерил звено цепи к щели между камнями, продел сквозь него костыль и ударил молотком.
Звон, странный и мелодичный, заглушил удар: гора словно пела, будто была живой… Кто знает, было ли это особенностями его восприятия, или пение скалы услышали и другие обитатели замка? Пес остановился и замер, глядя вверх; в сумраке колодезной шахты его глаза светились двумя яркими зеленоватыми точками.
Еще удар – еще одна пронзительная нота.
«Бей, покуда не пойдет вода», – тот, кто остался в этой пещере, убитый кинжалом, похлопал по плечу того, кто остался здесь же, убитый потоком. «Бей, пока они не опомнились!» – орал генерал фон Верт во время ожесточенной атаки на правое крыло французов возле деревушки Аллерхайм*. «Бей. Не жди, пока ударят тебя», – сказал Слепой Вождь, вскидывая руку с шестопером.
Он ударил молотком в стену шахты – еще и еще раз.
Свет наверху сделался таким ярким, что глазам стало больно: то ли солнце, двигаясь по небосклону, оказалось на одной линии со створом колодца, то ли, как это не раз бывало, реальный мир начал оглушать его своей слишком явной материальностью... Глядя вниз, в спасительный полумрак, юноша подергал цепь: вроде надежно. В этот самый миг Циннабар заскулил, уставясь куда-то мимо него…
Молодой граф поднял глаза, щурясь от света. Дама стояла наверху, держась за закраину колодца: изящные пальцы вцепились в камень, словно когти хищной птицы.
– Уже уходишь, мой мальчик? – ее глаза были черными, как бездна, но при этом ухитрялись светиться – недобрым, больным, страдающим светом. – Бежишь, как трус?
– Иду туда, куда мне вздумалось идти в моих владениях, – нахмурился он.
– А вздумалось тебе, разумеется под землю, – Дама вымученно улыбнулась. – Я слышала, твои родные наконец решили от тебя избавиться? Им не нужен неучтивый сын, глухой к увещеваниям, не разделяющий убеждений… Странный полубезумный сын мертвой женщины. Недаром тебя так манят эти склепы под горой, где хоронят заживо.
– Нет, – возразил он. – Просто порой для того, чтобы сберечь близких, приходится с ними разлучиться. Именно это я и собираюсь проделать сейчас…
– Что ж… – новая кривоватая улыбка. – Я не последую за тобой. Вот ты за мной – другое дело, и скорее рано, чем поздно... Ты в ловушке, мальчик. Думаешь, из нее есть выход?
– Найдется, если хорошо поискать.
– Верно, – Дама грустно усмехнулась. – Только выход очень часто становится исходом. Бегством из жизни туда, где я пребываю сейчас… Особенно для того, кто доверяет жизнь камешку, который достаточно чуть сдвинуть с места, чтобы вода прорвала плотину, скормив тебя водостоку. И для того, кто делает ставку на глупые разговоры, сомнительные амулеты и людей, еще менее надежных, чем этот камень…
Она шагнула куда-то в сторону и исчезла – по своему обыкновению, не прощаясь.
***
Цепь – импровизированные перила – снижала риск полететь вниз с осклизлых камней и свернуть шею. Вода на дне стояла по щиколотку, а чуть выше открывался наклонный коридор с иссякшим подземным руслом, из которого отвели воду. За ним другой, мимо рушащегося в пропасть водопада, третий... Спиральный узор, кем-то высеченный на стене, отражал пламя фонаря и словно вращался, перетекая сам в себя; гудел, как растревоженное гнездо шершней: не каждый увидит, не каждый услышит…