«Ты здесь, здесь… Хорошо. Я – кругом…», – это не было словами: так, вольной интерпретацией каких-то абсолютно чуждых мыслей или эмоций, обрывки которых улавливало сознание. Это место словно приветствовало пришельца сверху. Как и тогда…
Одна из пещер когда-то была жилой: здесь даже была сложена каменная печь, а у стен валялись гнилые древесные обломки, что наверняка были лавками. Однако его целью был другой подземный зал – тот, что ощущался им как сердце этой обители.
Похоже, где-то здесь и брал начало текущий у подножья горы ручей: родник, пробившийся из нижних горизонтов, промыл себе в толще камня ровную круглую чашу – столь глубокую, что биение ключа не было заметно на поверхности, гладкой, как черное зеркало. Ручейки, вытекающие из нее в трех разных направлениях, бесшумно убегали куда-то вниз сквозь узкие коридоры-ответвления. Сверху, из клубящейся в огромной вышине дымки, тянулись сосульки сталактитов – частые, острые, узорчатые, местами смыкающиеся со своими подобиями, что вырастали из пола, – словно бесчисленные зубы.
Однако главным было вовсе не это. В огромной пещере были свалены человеческие останки, – возможно, собранные по всему этому лабиринту не то жившим здесь когда-то отшельником, не то людьми, что сделали здесь лавки и печь.
Они все были здесь. Убитые защитники деревушки, что стояла на проклятом холме, – той, которую Слепой Вождь велел поджечь, чтобы его бойцам было проще штурмовать замок ночью. Убитые воины, получившие отпор от защитников. Несколько монахов, которые прибились в село после разграбления монастыря и приняли смерть при обороне. Их приятели, которые нашли убежище в замке, а после взятия твердыни были повешены на ветвях дуба, что до сих пор высился на Шрекенштайне. Живые, убитые, умирающие, – после боя створ колодца был забит их телами, а потом сверху полетели камни…
О нет, они не сожалели и не мстили, пребывая здесь: у останков врагов и друзей, убийц и убитых, не было никаких претензий друг к другу… Отмолил ли их отшельник, скелет которого они со Зденком нашли неподалеку от сгнившей двери в «подвал монаха»? Или святой муж даже не заходил сюда, и все это было странным свойством этого невероятного места? В пещере чувствовалось… нечто. Нечеловеческое, но разумное, – только понять этот разум, оперирующий совершенно иными категориями, было вряд ли возможно.
Пространство шутило здесь странные шуточки: свод пещеры был, казалось, выше самой горы, под которой она располагалась, расстояния словно подстраивались под пришедшего, а время… Оно было пластичным, как глина или воск: лепи, растягивай, формируй невероятные фигуры. Время здесь было не просто нелинейной функцией, но функцией в бесконечном числе измерений. Одновременно точкой, прямой, кругом и спиралью, абстрактной «звездочкой», которую можно нарисовать на листе бумаги, не отрывая руки, и сложным многогранником, и если ты хотел, – его грань отделяла тебя-сегодняшнего от тебя-прошлого, а если хотел недостаточно, – ты соскальзывал по этой грани и приходил в себя-другого… У него не находилось слов чтобы описать то, что он понимал: видимо, слов для такого опыта просто не существовало.
Молодой граф протянул руку и взял скрипку, что так и лежала на каменном уступе. Вынул ее из футляра, привычным движением вскинул к плечу, опустил смычок на струны, закрыл глаза. И ненадолго умер для мира, отпустив душу дальше по граням времени.
***
Когда наследник замка выбрался наружу из лаза в зарослях на западном склоне Шрекенштайна – того самого, что они со Зденком откопали той весной, – он снова был только собой и никем иным. Будто разбитая чашка, которую склеили из обломков так искусно, что о гибели напоминали лишь едва заметные линии толщиной с волос.
В лесу царил ясный летний вечер – золотистый, прозрачный, пахнущий цветами и вереском, словно капля свежего меда. Бог знает, сколько времени он пробыл под землей, но его глаза слишком притерпелись к темноте и тишине и не желали чего-то сверх этого: неяркий свет слепил, звуки леса казались слишком резкими…
Наверно, виной всему было именно это обострившееся восприятие. Когда стук крови в висках слился с неведомо откуда возникшим перезвоном, что пришел следом за ветром, качнувшим ветки, он уже понимал: это неспроста, он пришел сюда именно за этим. «Ветер дует, – и они звенят, вы слышите?» Теперь он слышал. «Это святые цветы, их нельзя рвать», – звон нежный и знакомый, синий и золотой, как небо и солнце, как рыжие косы и синие глазки: сестренка, цветик у дороги, Господень бубенец. «Все хорошо, – говорил ему ветер, шелестящий в травах, – или ее голос? – Все образуется, перемелется – будет мука, из всего выйдет толк, и не такое видывали! Моя бабушка говорила мне…».