Сияющий образ выступил из ствола великого дуба на горе, словно выхваченный из него закатным лучом… Золотым лучом, что тонкой кистью рисовал корону-нимб над головой явившейся ему святой девы. Не Всецарицы, облаченной в свет, не мудрой своим смирением Богоизбранной и Благодатной, нет. Босоногой девушки в домотканой юбке, которой не надо было иных богатств сверх тех, что у нее были по праву рождения среди здешних холмов и лесов, и иной короны, чем та, что сотворили лучи из ее золотистых кос и травяного венка. Девы, что стояла под дубом, глядя вперед и чуть вверх, – на лес и небо, не видя или не принимая во внимание смертного, замершего у подножья той горы, что считалась проклятой.
Святые не спрашивают, когда и где являть нам свои образы, не гадают над тем, достоин ли ты видеть, являясь и благочестивым людям, и тиранам. Просто замри, озаренный чудом, а если она пожелает заговорить с тобой…
Он не дрогнул и не дал о себе никакого знака: молча смотрел, как сияющая дева в луче заката глядит на лес и замок вдали, словно одаряя их своим благословением. Обещая им на завтра свет и защиту, – ведь в опущенной руке она держала взведенный арбалет, простой и ясный символ того, что стрела найдет свою цель, и зло отступит… Говорите, зла нет, или оно только в нашем разуме? Ей не было дела до этих мудрствований, она не сомневалась в вечных истинах, как не сомневалась в Боге, – простая и ясная, как луч солнца, на который смотришь, не задумываясь о движении корпускул и свойствах мирового эфира.
Она была как святая Дева, что являлась воинам и паломникам на горе Кармель, – духом, плотью и солью этой земли. Вечной частью мира, что была здесь до всех времен – и родилась вчера. Той, чьи следы по мягкой земле делали поле в два раза щедрее. Той, что от века хранила леса, возделывала поля и водила стада, пряла шерсть и оберегала очаг, месила хлеб и качала колыбели, трудилась и смеялась, молилась и пела, и даже если молчала, – она сама была песней, молитвой и заговором. Ей было суждено спасать и странствовать, как бы ей ни хотелось оставаться на месте, – но и в странствиях сквозь века она была неизменна: спасение заблудших, защита отчаявшихся.
«Пребудь с нами, – прошептал он или подумал, – о чистейшая из лилий, что цветет среди терний… Подай помощь сердцу, что в слабости обращается и доверяет тебе**».
Кем бы она ни была – святой или древней богиней, она не отвергала его молитв и тогда, когда он поил землю не водой, а кровью, и даже стена, возведенная из холодного железа и звенящего золота не могла отгородить его от ее благодати. Он помнил ее голос, который слышал через сотню прожитых жизней, а теперь услыхал в звоне колокольчиков под ветром…
Чудотворный образ погас с последним лучом заката – словно слился со стволом дерева. Лишь тогда молодой граф, ставший свидетелем Божьего чуда, смог сойти с места и двинуться в обратный путь. Даже под землей он видел ее сияние.
----
*еще одна битва в конце Тридцатилетней войны (в августе 1645), в которой участвовал граф Бернхард (предок и прошлое воплощение нашего героя).
**строки из гимна в честь Девы Марии Flos Carmeli (лат. «Цветок Кармеля»).
Глава 45. СЛУЖАНКА
Днем господам прислуживали другие, а вечером я опять стелила скатерть и расставляла посуду. Нет, молодой граф больше не пришел мне помочь и перекинуться словом. То же и утром. Даже раньше, когда я ходила сюда веселить маленькую баронессу, – я чаще встречала его в замке и знала места, которые он любит. Библиотека, иногда часовня. Ничья комната в восточной башне, – оттуда лучше всего виден рассвет над лесом. Сад, а особенно та его часть, что примыкает к замковому рву и ивовым зарослям. На сей раз его нигде не было, и, даже присматриваясь, я не видела следов его присутствия, – разве что старые, неяркие выветрившиеся. Позавчерашние.
– А молодой барин – он где? – наконец осмелившись, спросила я Эльжбету.
– Ох, девочка… – добрая кухарка вздохнула. – Ладно, чего уж, раз работаешь тут, так и знать тебе положено, только не болтай. Неладно дело с молодым барином, – как и с его матушкой было. Мальчиком еще ничего, а как в возраст вошел, так и началось: хоть редко, да метко. Бывает и так, что по дню – по два из комнаты не выходит. Не то болеет, не то спит. Ганс сказывал: лежит ровно мертвый, словно бы и не дышит даже. Доктор городской видел: не трогайте, грит, его, как идет – так и идет, переутомился, мол, с книжками да прочим… Будто он понимает, ага. С книжками-то все господа знаются, – и ничего, а только наш вот этак, – она шмыгнула носом, промакнула глаза фартуком. – Ах, как жаль-то его, сердешного, молодого такого, доброго, а уж господина графа вдвойне жаль: один сын ему на старости лет остался, да и с тем беда... Вот и нынче…