Я прождала второй день, а на рассвете третьего не вытерпела и отправилась мыть коридор второго этажа и лестницу, ведущую в южную башню. За высокими узкими окнами едва светало, чуть блестели гладкие доски пола и начищенные медные ручки на дверях гостевых комнат. «Вот там мыть каждые три дня, коли гостей нет. Приедут – другое дело. И чтоб тебя там с тряпкой не видел никто, будто и нет тебя тут вовсе, ясно? Ранешенько или к ночи: госпожа Венцеслава чистоту любит, но так, чтоб незаметно»… Ступеньки, стертые ногами тысяч людей, – теперь они запомнят мои руки и ноги; выше – одна-единственная дверь, что ведет в комнату молодого господина… Пойти постучаться?
– Еще раз тебя на этой лестнице увижу – уши оборву! – Зузана прихватила меня за косу: и как только подкралась? – Вот чего ты тут делаешь, а?
– Ступеньки наверх вычистить хотела…
– Ишь ты, ступеньки!.. А кто над теми ступеньками живет, – поди, не знаешь?
– Знаю. Молодой барин.
– Знаешь – и все равно лезешь? – шипела Зузана. – Ах ты ж, девка непотребная! Тут приличный дом, стало быть, к молодому хозяину в покои ни одна бабского роду-племени шагу не сделает, окромя его тетушки, ясно тебе?! Слыхала, что он слуг-то не держит, сам-один живет? Вот и нечего шастать, ясно? Коли прибрать, – то из мужиков кто приберет, а не тебе сюда ходить, лясы точить!
Пальцы служанки вцепились в мое ухо, крутанули так, что слезы из глаз брызнули…
– Отпустите ее, Зузана. Немедленно!
Ни я, ни она не слышали, как открылась дверь наверху. Молодой барин стоял на площадке лестницы – живой-здоровый, как всегда, красивый и серьезный: сияющий вихрь в полутьме. Рыжий Циннабар, с зимы вымахавший в здоровенного поджарого пса, стоял у его ног, молотил хвостом по коленям хозяина и весело глядел на меня: так и кинулся бы лизаться, да послушание не позволяло. Вредная горничная живо выпустила мои уши, присела в поклоне и приняла невинно-угодливый вид.
– Вам следует быть добрее к маленькой девочке, Зузана. А тебе, дитя… – молодой граф посмотрел мне в лицо удивительно серьезно: ни тени обычной насмешливой нежности. – Тебе и вправду не стоит приближаться к моему жилью.
Он обогнул нас и пошел дальше вниз. За узким лестничным окошком-бойницей на самом краешке неба, занималась розовая заря дождливого дня. Лето повернуло на закат, – и мне казалось, что с ним вместе заканчивалось что-то очень важное.
***
К приезду Амалии я уж месяц состояла в услужении.
Надо сказать, слуг наши господа держали на удивление мало, – зато самых проверенных, которые и не подведут, и рот на замке в случае чего удержат. Повелось это, как я поняла, давненько, аж со смерти графини Ванды. Уж больно болтали тогда много, на всю округу разнесли: даже я, девчонка, спустя многие годы слышала, как бабы судачили, вспоминая былые времена. И что виновата она, графиня, перед графом Христианом была – не отмыться: а то ж не видели, что ли, как тот доктор, что деток ее лечил, опосля на могиле ее в голос рыдал-убивался? Полюбовником он ее был, точно скажу, – а что ж вы хотели, молодуха-женка при старике. И умирала она как ведьма – долго и в муках: не могла, знать, духа передать. А передала все ж, ясно дело, сынку последнему, господину Альберту, – то-то он дольше остальных на свете зажился, да и вырос таким странным.
Бабка Магда в этих пересудах никогда не участвовала, хотя на ту давнюю пору была, можно сказать, в самом сердце событий. После смерти графини Ванды, когда надобность в услугах знахарки отпала, она перестала бывать в замке, но рот держала на замке, – только мне одной и рассказала, как оно все было. Надо думать, госпожа Венцеслава, вникавшая в каждую мелочь в своем обширном владении, знала даже это, – кто болтает, а кто нет, – потому так легко и согласилась взять в услужение меня, бабкину внучку.