Досказать она не успела.
– Госпожа баронесса, – нянюшка Амалии, кругленькая и проворная, как заговоренный клубочек, с недовольным видом шагнула в наш укромный уголок. – Куда ж это годится, ваша милость? Большая уж барышня, десять лет, – а туда же, то по стенам лазаете, то картами балуетесь. Ваша тетушка нынче села отдохнуть, решила пасьянс разложить, да колоды хватилась, – а она вот где, оказывается! А Дорота-то обыскалась… Пойдемте-пойдемте, сами все госпоже Венцеславе объясните.
Амалия вздохнула, быстро собрала карты и подошла к няньке. Приподнявшись на цыпочки, чмокнула ее в белую щеку, ласково улыбнулась.
– Ну-ну, чисто кошечка, – старушка была явно польщена, но суровости старалась не терять. – К няньке-то не ласкайтесь, подумайте лучше, что тетушке станете говорить...
Она развернулась, напоследок злобно зыркнув на меня, и пошла к крыльцу. Амалия, враз погрустнев, поплелась следом, а я побрела на кухню – помогать тетке Эльжбете.
Глава 46. ПОДЗЕМЕЛЬЕ
– Ну, Кветушка, – кухарка улыбнулась, – хоть на Дожинки-то в деревню сходишь?
Тетка Эльжбета меня жалела, – она вообще была баба добрая и чуткая, чуть что глаза на мокром месте. В воскресенье отпускала меня к родным: «Беги, девочка, отдохни маленько. Раньше без тебя управлялись – и теперь справимся». Да только уйти одной было мудрено: в первый же день моего появления на кухне там же объявился и Губертек.
– Здравствуй, Цветочек, – младший конюх глядел на меня, как кот на сметану, только что не облизывался. – Решила все ж ко мне поближе перебраться? А платок мой почто в землю зарыла? Вишь, не удалось тебе ничего, суженая моя.
– Уйди, упырь, – я сжала кулаки. – Могу и другой раз зарыть, – не откопаешься.
Губертек улыбался, подпирая спиной дверной косяк, пялил наглые черные глаза, болтал чепуху и уходил обратно на конюшню только когда его звали. Тетка Эльжбета, что видела в людях больше доброго, чем злого, ласково говорила с «моим кавалером», а потом с укоризной качала головой:
– И за что ты так с мальчиком? Гляди, он полюбил тебя. Нехорошо быть такой злой.
– Будет лезть, – нажалуюсь молодому барину, – ворчала я.
– Да ты и с барином тогда поосторожнее, – как-то раз злобно процедила случившаяся рядом Зузана. – Он у нас того, с причудами, а жалиться, если что, некому будет… Впрочем, чего это я? Твоя бабка, надо думать, тебя за тем сюда и снарядила.
Она осеклась под сердитым взглядом Эльжбеты и хмыкнула, задрав длинный нос.
– Ну что, девонька? – продолжала меж тем Эльжбета. – Ты смотри, завтра господа в город уедут, потом в гости, а Губертек на выездах за слугу. Раз уж не любишь его, – так и не надо, а все ж гляди, не пожалей потом: он паренек видный, другую себе найдет.
– Пусть находит, – проворчала я, – я за то Святой Деве помолюсь!
Так и есть – утром следующего дня Губертек явился на кухню при полном параде: причесанный волосок к волоску, в красивой ливрее с шитьем, начищенных туфлях и белых чулках. Смотрелся он и впрямь неплохо: разворот плеч, синеватый блеск гладких волос, добрая улыбка. Тетка Эльжбета любовалась и все косилась на меня, – не сменю ли гнев на милость. Не сменила: упырь он и есть упырь, мягко стелет, да жестко спать. Когда Губертек ушел, я выдохнула и только что не перекрестилась.
Вскоре карета, увозящая в город на ярмарку Амалию, ее отца и госпожу Венцеславу, прогрохотала колесами по двору и подъемному мосту. Выждав время – убедившись, что хозяева ничего не забыли и ни за чем не воротятся, – я и впрямь засобиралась домой: сходить на праздник и в кой-то век переночевать в своей хате. Скинула в каморочке здешние, по деревенским меркам богатые, платье и фартук, переоделась в свое…
Когда я вышла обратно в кухню, на том самом месте, где полчаса тому маячил Губертек, стоял молодой барин.
– Здравствуй, Кветушка, - он улыбнулся, но не нагло, как Губертек, а даже как-то виновато.
Я вспыхнула и поклонилась, потупив очи. Тетка Эльжбета глядела ласково и вроде как понимающе (да что она понимала?!). Я сама не помнила, что отвечала ему… Пойти прогуляться по лесу, как раньше? Да, конечно. На праздник? Да на что мне он сдался, этот праздник?!
***