Он прошел чуть дальше, освещая мне путь, я поспешила следом.
– Похоже, эти пещеры тянутся под всем лесом, – некоторые совсем неглубоко под холмами, как вот эта, другие – на огромной глубине. Часть их промыта водой, но что-то явно сделано – или доделано? – руками человека. Здесь можно даже жить: в одном из больших гротов сложена печка, дымоход которой выходит на горе, припрятанный между валунами… За ним есть еще одна пещера, огромная и гулкая, как пустая церковь, а в ней выходит из-под камня потрясающе красивый теплый родник. Но туда мы не пойдем, тебе наверняка будет страшно: там свалены десятки человечьих скелетов. Зденек сказал: их сбросили в колодец в той деревне, которая раньше, совсем давно, была на Шрекенштайне, – так гласит предание. Это было давно, еще в войну за Чашу*.
– Там призраки? – я вздрогнула.
Мы уходили все дальше в глубину подземных коридоров: барин шагал быстро и уверенно, словно по привычной, хоть и неприметной, лесной тропке, сворачивая то в один, то в другой ход, я старалась не отставать.
– Нет, – он покачал головой. – Там… я не знаю, как это сказать… там светло. То есть такая же темень, как и везде здесь, но это место полно светом, и там даже смерть не имеет значения. Они просто лежат там – враги и друзья, все вместе, это место примирило их. Их души не мстят и не страдают: может, они здесь, а может, где-то родились заново, и там, в подземном храме, чистая бегучая вода поет песни над их костями. Там плачут только камни – огромные сосульки, сверху и снизу, – будто молящиеся фигуры. Ты еще побываешь там. Не сейчас… Я не хочу ходить по костям, да еще и с тобой, дитя.
Снова задумчивый взгляд и два маленьких факела, танцующие в глубине его очей. Я просто молча кивнула. Мы свернули, и еще раз; ход шел все дальше в глубину.
– Знаешь, когда я показал это место Зденку, – продолжил барин, – он сказал, что сюда есть подземный ход из замка, которым, правда, сотню лет не пользовались. В их роду секрет этого тайного хода передавался от отца к сыну, представляешь? Он показал мне галерею, в которой надо убрать камень, чтобы подземный ручей изменил русло и перестал наполнять колодец на южном бастионе, рядом с которым – вот ведь какое совпадение, – обитаю я. Признаться, я поначалу хотел держать это от тебя в тайне. Потом понял, что это бессмысленно: ты все равно так или этак разузнаешь, к тому же я чувствую, что этот подземный дом может пригодиться всем нам. Это подземелье особенное: сделано такими же, как мы, и для таких же, это я знаю точно. Ты можешь приходить сюда, когда вздумается. Тебе, Кветушка, я хотел показать совсем другую часть этих лабиринтов.
Мы миновали еще один круговой узор на стене, – этот не вращался: он был словно разрезан напополам трещиной, расколовшей камень.
– Я впервые спустился сюда в ночь Иоанна Крестителя: помнишь, ты говорила, что слышала песнь из-под земли? Не понимаю, как не заплутал, не помню уже, зачем взял с собой скрипку… У меня ни фонаря, ни факела с собой не было, но узоры на стенах и даже камни тихонько светились каким-то внутренним огнем. Сначала путь привел меня в пещеру с костями. Я помню, как сидел над ними, стоял на коленях. Играл что-то. Наверно, впервые моя скрипка говорила за меня, потому что я – не мог. Потом пошел дальше, и в других гротах была иная музыка... Я видел мир, наверно, таким, какой он есть на самом деле. Ну, не совсем, – полностью человек и понять не может. Но слов не было, – человечьих слов. Люди и духи, миры и звезды, то, что они помнят… Все, мы пришли, Кветка. Смотри!
Он шагнул вправо, в открывшийся неприметный ход, одновременно вскидывая вверх руку, сжимавшую факел. Я шагнула следом – и обмерла.
Всю пещеру занимало озеро – огромное, круглое с гладкой, как зеркало, черной поверхностью. Наверняка такое глубокое, что дно его никогда не видело ни лучика света. Мы стояли на крошечном уступе над этой водяной бездной, и маленькие огоньки наших факелов не могли высветить теряющихся в высоте неровных стен. А еще там было абсолютно тихо: ни эха, ни треска факелов, ни моего сбитого быстрым шагом дыхания.
– Кветка? – голос молодого барина не отражался от стен и воды, но сам собой звучал удивительно чисто, словно… На этот раз слов не находилось уже у меня.
Он закрепил факел на стене, в щели меж камнями, а затем снял с плеча висевший на перевязи чехол со скрипкой.