– Когда я нашел это озеро, хоронящее в себя эхо, я решил как-нибудь прийти сюда с тобой. Я сыграю для тебя, сестренка.
Он вскинул скрипку к плечу, прикрыл глаза, смычок коснулся струн…
Это была почти та же песня, которая сплеталась с голосом луны в купальскую ночь, – но на этот раз не далеко под землей, а рядом. Песня, разбивающая душу и открывающая глаза. «Я знаю, это уже было, было или не было, было или будет, – снова зашептал в ушах вкрадчивый голосок, – песня из недр, из дальнего мира, что призвала тебя, – как маяк судно, как фонарь бабочку. За которой ты шла целую вечность, сносив семь пар железных сапог и сломав семь железных посохов…».
Я вслушивалась и видела эту пещеру всю разом: огромную, удивительно, нечеловечески красивую. С сотней ходов, которые не обойти за всю жизнь, таящую в себе тысячи чудес. Я понимала, что это озеро – не мертвая бездна: оно живое, – такое же, наверно, как лесные озерца, в которых водится рыба, а в глубине прячут свои гребешки русалки, – но и гораздо более древнее и мудрое. Над пещерой сплетались корни нашего леса, а еще выше было небо с поющей луной и разноцветными звездами, которые говорили друг с другом на языке света… И лишь когда спустя долгий, невероятно долгий миг я словно упала с этих небес на землю, я увидела впереди перемены в нашей жизни, – да такие внезапные и горькие, что слезы подступали к глазам. Увидела разлуку – долгую, как знать, может и вечную.
Не удержавшись, я громко всхлипнула, поднеся руку к глазам. Молодой барин обернулся ко мне, разом отнимая смычок от струн. Я вскинула на него испуганное, с дорожками слез, лицо, наши взгляды встретились.
– Вы… – я закусила губу в попытке удержать рыдание. – Вы… умрете?
«Смерть бродит с вами рядом, – говорила цыганка Свата, выпуская сизое колечко дыма из трубки. – Может пройти мимо, может и срезать, как веточки, и его, и тебя. Но если не сможет, – то будете счастливы»… Вот оно. Вот и сбывается.
– Нет, – он шагнул ко мне и обнял – прямо так, держа в одной руке смычок, а в другой скрипку. – Нет-нет, что ты. Ну что ты, ведьмочка… Ничего не бойся: смерти и вовсе нет. Наши дороги тянутся далеко-далеко, как идущие рядом лесные тропки, которые огибают то холмы, то овраги и все же выводят на свет… Пойдем и мы на свет Божий?
Я молча кивнула. Обратно мы шли молча. Подземные ходы ветвились, уводя в глубину, - свернешь не туда и будешь бродить, пока не помрешь. Может, я слышала вовсе не то, что он хотел сказать мне, и видела иное. Может, он был орлом в небе, глядящим сверху, а я пугливой куропаткой, что крадется меж хлебными стеблями… Да только наши судьбы были такими же неверными тропками в темноте: на каждом ответвлении сбывалось что-то свое, одно другого страшнее, и лишь одна-единственная дорожка вела из темноты к ясному небу.
Знать бы, какая…
Глава 47. ЛУНА
Когда мы вдвоем вышли на свет Божий у подножья холма, лес золотился закатным солнышком. Было тихо: хрустнула под ногой сухая хворостинка, крикнула вдали сойка, качнулась, выпрямляясь, ветка придорожной рябины. Молчали и мы. Дорога была пуста: к чему в это время добрым людям идти в лес? Нынче Дожинки и веселье, – завтра Божья Мать на жатве, Мария Коренная, Матушка Травяная*, Блаженная средь жен, что была живой вознесена на небо, и в церкви будут святить снопы и цветы. Венок из семи трав – из семи скорбей Богоматери за Сына, бабка Магда держала за иконами, – чтоб хата не сгорела, и гром небесный в нее не ударил. Собрать бы доцветающий зверобой и «слезки Богоматери» за часовней и краем кладбища или дальше, у поклонного креста на Домажлицкой дороге, вплести ромашку и тысячелистник, шалфей, старчек и руту, сказать молитву, – да велеть барину держать у себя…
Вот край леса, дорога вдоль сжатого хлебного поля: мне в одну сторону – к бабкиной халупе, ему в другую – к отцовскому замку. С дальнего края, от корчмы, едва доносился шум, пение, голос волынки: молодые празднуют до упаду. Над полем из-за леса восходила луна: неровная, на три четвертушки, золотистая; закатные лучи глядели на нее через все небо, целовали в белые щечки.
– Пойдем, провожу тебя до дому… – молодой барин смотрел нежно и тревожно.
– Нет!.. – я помотала головой: еще не хватало, мало нам слухов. – Не надо. Пожалуйста.
– Все же провожу, – он покачал головой. – Тогда, зимой… Я ведь так и не знаю, что произошло: ты не сказала, и никто ничего не видел.