– Хорошо живется, – прошептала я, садясь рядышком и примечая, что за два месяца сделалась выше и шире, а у бабки Магды прибавилось седины и морщинок: самую чуточку, а все же. – Тетушка Эльжбета добрая, а ее милость баронесса Амалия и того добрее…
Я ни за что не сказала бы, что в замке я была приблудой, выскочкой, ведьминым зароком. Принимала это как должное – вместе с шипением за спиной, пересудами, жадным взглядом Губертека. Чего уж: любить меня никто не обещался, а бояться пока что срок не вышел. Бабка глядела. Разглядывала. Понимала, что не все мне радость, – и соглашалась на то.
– Ну что, небитая, – усмехнулась она, – сил набираешься? Ешь сытно, спишь сладко…
Бабка прозвала меня так, потому что некому было ударить мне по щеке при первых кровях, чтоб была румяна и переняла бабью удачу. А и не было у нас в роду удачливых баб: мать немая, да все сыновей приносила, у бабки одна дочь, и та увечная, а чужие сглазят, чужим не говори. Видно потому кровь у меня отворилась всего-то еще разок за все время, незадолго до приезда Амалии, да не на половинку луны, а в самое полнолуние: нежданно, во сне. За то Зузана отвесила мне подзатыльник, велев сидеть в каморке и ничего не трогать. Корыто с водой и ворох тряпок, однако, принесла. «Подальше держись, нечистая, сучка рыжая, – зло ворчала она. – В твои-то годы, тьфу, как вас, змеищ, земля только носит». Я ее понимала. Всякая баба, а тем более ведьма, в такие дни тянула кровавую грешную дорожку в ад и могла провести ее оттуда ко всему, чего коснется, – а в слугах мне не готовы были прощать ни одной мелочи…
Я свернулась на сундуке калачиком, приткнувшись к бабкиному боку, вдохнула знакомый дух: травы добрые и травы злые, веточки-палочки, сушеные грибы, хвори и напасти, заговоры и песенки… так и уснула без снов.
***
Поутру, до свету я засобиралась в замок: дойти быстрее, пока Губертек, цыганская морда, встречать не вышел; добегу, – как раз дядька Войтех мост опустит и ворота отопрет. Семейство нынче ело сытно, – к каше было не льняное масло, а молоко, потому как теперь у нас была корова. Мы уже и считались не из последних: парни зимой на заработках, Петр по осени ловчим, да вот и я в служанках. Мать замычала, кивая на стол, я помотала головой.
– Ну беги-торопись, – бабка улыбалась, выйдя со мной из хаты. – Совсем ты у меня как барышня стала, говоришь и то на господский лад… Гляди, хоть к смерти моей воротись!
– Баб, – я, наконец, осмелилась вымолвить вслух то, что боялась сказать и в мыслях, – а правду Зузана болтает, что ты меня в замок не за просто так пристроила?..
– Мала ты еще, чтоб не за просто так, – бабка Магда улыбнулась, – только зубы сверкнули. Они у ней были белые и крепкие, как у молодой: «Ведьм плохо берет хворь, но как и всех берет оружие». – Вот обожди годика три, как в тело войдешь, – будет тебе и просто, и не просто, и мед, и вино. А пока так пообвыкнешься.
Я опустила глаза. Бабка радовалась за меня, желала мне добра и выгоды, которых я сама еще толком не понимала. Она была уверена, что все идет как надо, а только я про себя повторяла ее же поговорку: не загадывай, неровен час прогадаешь. Хотя, как знать, может, умная ведьма не загадала, а так, попыталась: попытка – не пытка, грех упускать удачу, а не сбудется, так что ж. Бабка не врала мне и ничего не скрывала, а все ж была в этом всем какая-то подлость и змеиная хитрость. Шитая белыми нитками поверх черного, а все ж.
– Баб… – снова прошептала я. – А как же говорят, что молодой барин родня мне…
– А все колдуны друг другу родня, – она махнула рукой. – Как люди все братья, так и мы: мать Пресветлая на всех одна, а она еще прежде людей была. Мы не от Евы-прабабки родились, а кабы весь век только друг с другом роднились, то и греха бы ее не переняли.
Крепко обняв бабку, я вышла со двора и зашагала по дороге. Солнце собиралось выкатиться в небо над полями, блестела роса, от опушки поднималась туманная дымка: тепло и мокро, в лесу, наверно, полно грибов. «Много грибов, – много и гробов», – словно кто-то шепнул на ухо. Знала б я тогда…
***
– Ну вот, и прокричал петух, – закончила я сказку, подливая в чашку баронессы из кофейничка. - А часики пробили утро, и покойник свалился обратно в гроб. Вышла девушка на крыльцо, – а ее рубашки рваные на крестах развешаны**. Но хоть рубашки, а не она сама…