Пока что до серьезных опытов дело, как я понимаю, не дошло: как сказал молодой барин, чем выше луна над горизонтом, тем лучше на ней все видно. Так что пока они с господином Бертье разглядывали ее в телескоп, о чем-то меж собой непонятно разговаривая. Мне было хорошо видать и отсюда: на сияющем лике светила были неровные темные пятна (господин называл их морями), россыпь крупных и мелких оспин, от которых разбегались тонкие светлые полосы… Когда мне дали глянуть на нее в трубу, я увидела все это ближе и четче, – свет не заслонял их, отсекаемый темным стеклышком, – зато край луны показался мне таким острым, что заболели глаза. Молодой барин говорил, что иногда, разглядывая луну, можно заметить на ней странные сполохи или даже светящиеся круги. Бог знает, сейчас всего этого не было, так что я помалкивала, сидя поодаль на траве рядом с погашенным фонарем, а Амалия бегала от мужчин до меня и трещала, как трещотка:
– А почему луна нынче такая огромная? Не всегда, а именно сегодня?
– Потому что так совпало, – отвечал ее кузен. – Полнолуние и пребывание луны в перигее… то есть в ближайшей к земле точке ее пути.
– И потому она ярче светится?
– Она не светится, она отражает свет солнца. Но да, поэтому. Словно ты сначала пускала солнечные зайчики на дальнюю стену, а теперь на ближнюю, – так они гораздо ярче.
– А откуда ты знал, что сегодня она станет ближе?
– Это очень легко посчитать.
– Дааа? А ты можешь посчитать, сколько миль от нас до луны? Или от луны до звезд? Или от звезды до звезды?
– Это сделали задолго до меня. Да ты и сама сможешь, только не в милях…
– Правда?! Ой, да не коситесь так, мсье, моей половинки ума на это хватит!
В следующие полчаса мы с баронессой, прищуривая то один, то другой глаз, «мерили расстояние от звезды до звезды». Медную дугу с линейкой и подвижной частью нам, понятно, в руки не дали, но и так было неплохо: один палец был шириной в «градус», сжатый кулак – в десять, а между расставленными мизинцем и большим перстом помещалось целых двадцать. Мы измерили оглоблю и дугу Большого воза***, что висел у самого края неба, словно бы цепляясь колесом за дуб на верхушке Шрекенштайна, узнали размах крыльев небесного Лебедя. Про большую звезду, висящую ниже лебединого хвоста, нам сказали, что это планета, названная Юпитером. Амалия, хихикая, зашептала мне на ухо, что так звали какого-то древнего князя, который, обратившись как раз лебедем, соблазнил королеву, от чего королева снесла два яйца, а из них вылупились сын и дочка.
Луна меж тем поднималась выше, а моя подруга все не унималась:
– А правда, что Бог забросил туда Каина, и потому мы теперь видим на луне человека?
– Разве что этот Каин был каким-то невероятным исполином… Нет, Амалия, ты же только что видела сама: это просто неровности рельефа, моря и горы.
– Даааа? Настоящие моря, с рыбой и кораблями?!
– Кажется, они даже без воды. И сегодня мы это проверим…
Дальше Бертье опять что-то говорил по-своему, молодой барин отвечал ему так же непонятно. Смотрел в телескоп, засекал время по карманным часам, что-то записывал.
Устав от своих вопросов, Амалия начала зевать уже к полуночи:
– Господи, так бы вот легла на травку и уснула… Нет, через сад с одним фонарем я точно не пойду! Нет, и с Кветушкой тоже, мне страшно. Альберт, ты же меня проводишь?
– Давайте я провожу, мадемуазель, – Бертье с готовностью протянул ей руку, – господин граф занят записями. Зажгите второй фонарь, дитя мое, – он, наконец, заметил меня. – Берите его и пойдемте с нами.
– Няня запретила ей спать у меня, злюка! – ответила за меня Амалия. – И даже приближаться к моим покоям, беее! Альберт, ты же проводишь Кветушку к Эльжбете?
– Разумеется, – кивнул молодой барин. – Только дорисую.
***
Над стоящим на траве фонарем вилась всякая крылатая мелочь, а в пустой книжице, что лежала на коленях графа, оживала под карандашом луна с ее «морями» и «оспинами». Луна и еще звезда, показавшаяся из-за ее края – острого, как нож. Как я и видела в телескоп.