– Они так верят в свет, – робко сказала я, – что вовсе не боятся. Они не знают, что умрут?
– Знают. Страх смерти, определенно, знаком им: ты же видела, как защищаются осы или пчелы, как прикидываются мертвыми жуки, а пяденицы потеснее прижимаются к коре. Никто не хочет умирать, но они идут за светом, как за дудочкой крысолова или пением сирен, – и неизбежно оказываются обмануты. Может, дело в том, что они видят иначе, чем мы: у каждого тысяча глаз, и зримый мир для них состоит из тысячи малых частей, а свет среди тьмы что-то нарушает в этой мозаичной картине.
– Да ладно, так уж и тысяча? – я рассмеялась. – Сами сосчитали или как?
Он улыбнулся и снова принялся рисовать. Луна отражалась в травах, в ночной росе, в тысячах глаз мотыльков, которым зачем-то был нужен простой масляный фонарь…
Рыжая бабочка-репейница вдруг выпорхнула из темноты, заметалась вокруг. Дневная бабочка: верно, она проснулась среди ночи, перепугалась и полетела искать выход из темноты, принимая наш фонарь за него.
– Кыш! – я вскочила, замахала руками, пытаясь прогнать летунью, потом попыталась схватить ее, – куда там, она была увертлива, как язык пламени. – Дура, убьешься же!
– Погаси огонь, – молодой граф поднялся с места, чтобы сделать это самому, но было уже поздно: репейница с размаху ударилась грудью о стекло фонаря, раскинув по сторонам рыжие крылья, словно пытаясь обнять свет, а потом замертво упала в траву.
– Она умерла, – отчего-то мне стало жаль ее до слез. – Захотела увидеть свет, – и вот…
Барин шагнул ко мне, протянул руку…
Потом вдруг изменился в лице, глядя на бабочку, на меня, опять на нее. Замер, не слыша и не видя ничего вокруг, – как тогда у реки. «Стрела из засады»… Знать бы, какая стрела опять пронзила его душу.
– Эй, что с вами?! – я встряхнула его за плечи.
Без толку: одеревенелые мышцы, замершие глаза, отражающие свет луны и фонаря. Может, он снова слышал голос призрака, а может, умирал в огне, думая, что пришел к свету.
***
Черная гусеница мерит собой переплетение ветвей – развилки судеб, ростки вероятностей, тупики, обрывы. Ищет путь, блуждает в единственной надежде проснуться через век, обнять свет крыльями и сгореть. Порыв ветра, треск сухой древесины, и она падает, падает, разматывая свою жизнь длинной нитью, которой не хватит до дна бездны...
– Эй, что с вами?!
«Ее призвала сюда твоя смерть, – цыганка, что водит табор меж мирами, выпускает колечко дыма из трубки, карта в ее руке – черный гроб и череп с костями. – Если она дорога тебе, ты должен беречь ее, как зеницу ока».
Тонкие сильные пальцы на его плечах, отчаянный шепот:
– Во имя, данное Богом, крещенное на святом кресте, заговариваю, изгоняю с буйной головы, с доброго сердца, с белых рук, с быстрых ног, не сама собою – пречистыми словами Семискорбной Богородицы, на день и ночь защиты…
Ее глаза смотрят тысячей взглядов, как у бабочки, разделяясь на тысячу горьких судеб, в каждой из которых – его вина.
«Берите что даю вам», – молодая колдунья вкладывает нож меж его сведенных пальцев, и ее жизнь перетекает в него с клинка, а он не может поднять руку или вымолвить слово, чтобы остановить ее…
«Я верну все, как было», – усталая женщина смотрит ему в глаза безнадежным прощальным взглядом, а потом вскидывает руки и входит под крышу горящего дома, а он не успевает за нею…
«Поберегитесь!», – кричит юная девушка, и он поворачивает коня, и заряд картечи проносится мимо, – но мир не удерживается на привычном пути и, набирая скорость, катится к следующей войне, еще более ужасной, что погубит и их, и еще многих…
– Очнитесь!.. – синие глаза расширены от испуга.
Пламя в светильнике взвивается и опадает. Мертвая бабочка неподвижно лежит средь травинок – смелая бабочка, что прилетела на свет и умерла, прикоснувшись к нему, рыжий ангел, жизнь которого так хрупка. Она гибнет там – в прошлом, в будущем, в другом мире, – и она же выдыхает, когда он приходит в себя.
– Все хорошо, можешь не колдовать, – он улыбнулся. – Просто задумался, бывает.