– Вы должны уметь не только говорить из глубины души, – продолжил француз свои наставления, – по правде говоря, довольно мрачной души, но что уж поделать: вы рождены меланхоликом, – но и пробуждать чувства других людей. Нет, не обязательно веселые: вас, как я уже понял, не переделать, и я не иду против вашей природы. Но вы не должны никого пугать! Чуть мягче: пусть это будет… эээ… печаль. Тихая романтическая грусть. Более пастельных тонов, без сгущения зловещих красок! Представьте, что вы беседуете с девушкой: насколько, по-вашему, она мечтает быть напуганной? А вы? Желаете ли вы вызвать страх в барышне, особенно если вы в ней заинтересованы?
– Вряд ли такое возможно, – упрямый юнец (нет, уже молодой человек), нахмурившись, пожал плечами.
– Это вы сейчас так думаете, – гнул свою линию Бертье. – Вы взрослый юноша и, уверен, вскоре пожелаете обзавестись дамой сердца. Не боитесь оттолкнуть ее своими мрачными речами? Быть может, лучше попробовать сделаться для нее… более приятным кавалером? А ведь вам придется часто прибегать к таким попыткам в течение жизни… Нет-нет, я не хочу сказать, что вы будете менять дам, как иные меняют перчатки! Ха-ха, я бы хотел на это посмотреть, но у вас слишком серьезный характер. Вы, определенно, решите создать крепкую семью, где вашей супруге не должно быть тоскливо, а потому вам придется ее развлекать – и явно не столь мрачными… эээ… творениями. Что вы на это скажете? Или вы, как многие господа ваших лет, думаете, что не женитесь вовсе?
– Я… Не исключаю такой возможности, – кивнул молодой граф.
– Вот! – француз с улыбкой поднял указательный палец. – Сейчас вашими устами говорит само небо!
В дверь тихонько постучали.
– Милости просим! – громко и весело сказал Бертье: он-то, в отличие от молодого графа, меланхоликом не был.
За дверью оказалась маленькая служанка – новенькая, она работала здесь не так давно, и Бертье никак не мог запомнить ее странного варварского имени. Девочка нерешительно замерла на пороге, поклонилась, а потом, подчиняясь ободряющему кивку француза, подошла к столу.
– Господин граф Христиан просил отнести вам, – прошептала служаночка, кладя на стол перед молодым господином какую-то прелюбопытную деревянную штуковину на шнурке, – эта вещь выглядела как амулет и, вероятно, им и являлась. – Вы оставили в часовне, а господин капеллан… Побоялся это трогать… Позвали меня…
Милое создание очаровательно покраснело, смущаясь.
– Спасибо, Кветушка, – ласково молвил юноша, одаривая ее теплым взглядом и одновременно поспешно пряча амулет (который Бертье даже не успел рассмотреть!) куда-то в карман. – Обещаю тебе, такая оплошность больше не повторится.
Девочка скромно поклонилась и пошла к выходу, француз проводил ее глазами. Дверная створка приоткрылась буквально на пол-локтя, и служаночка боком просочилась в коридор, так же бесшумно закрыв дверь за собою.
– Итак, о стихосложении, – продолжил Бертье, не переставая глядеть на дверь. – Беспроигрышный, хотя и чуть старомодный, вариант – сельская романтика: поля, леса, рассветы, закаты, прелестные пастушки и простые, но целомудренные, нравы. Благо здесь, в провинции, для того, чтобы обрести вдохновение, далеко ходить не надо. Вот, к примеру, восхитительный стих мадам Дезульер*:
Ах, как же счастлива овечка,
Что без забот пасется в поле,
Что не влюбляется, не любит
И не желает странной доли,
Ей сладок сон, ей счастье вечно:
В природе нет ни зла, ни боли…*
Француз с улыбкой захлопнул томик поэзии, оборачиваясь к своему бывшему ученику. Впрочем, молодой граф, очевидно, не слушал его, думая о чем-то своем…
«Или о своей, чем черт не шутит? Что бы там ни было, а жизнь идет своим чередом».
– Эта служаночка такая милая! – вслух продолжил Бертье. – Ну просто идеально пришлась к ситуации: только я хотел завести речь о пастушках, как вошла она. Все складывается наилучшим образом, верно, Ваше сиятельство? В том числе и в более широком смысле…