– Что? – молодой граф поднял голову, вопросительно уставившись на гувернера.
Впрочем, немой вопрос в его взгляде быстро сменила целая гамма выражений: непонимание, удивление, обида… наконец, ярость. Бертье успел пожалеть о своей последней реплике, – впрочем, было поздно: слово брошено, – считай, улетело**, или, как тут говорят, слово – не воробей…
– Возможно, я понял вас неверно, мсье, – в голосе юноши, обычно дружелюбном, звенела сталь. – Потрудитесь объяснить, что вы имели в виду!
– Эээ… Словом… Ну ладно! – с доброжелательной улыбкой пояснил француз. – Я подумал о практике, распространенной в дворянских семьях. И не только дворянских: например, в моей родной семье было точно так же. Юноша, достигший совершеннолетия – или подошедший к нему, – должен получить… Опыт. Определенного рода опыт. Опыт общения с дамой… эээ… в горизонтальной плоскости. А потому взять в дом молодую служанку – или, напротив, матрону с безупречной репутацией, это зависит от убеждений хозяев, – вполне логичный ход. Об этом обычно не говорят впрямую, но все лежит на поверхности и, как правило, оканчивается к полному удовлетворению всех сторон…
– Нет… – лицо молодого графа отразило не обычное в таких случаях жадное любопытство или конфуз, а прямо-таки страдание; он не покраснел, как это бывает с юнцами, а побледнел еще больше. – Нет! Мой отец…
– Поступил очень разумно, – развел руками француз. – Все так делают. Хотя, быть может, я ошибаюсь, – добавил он после минутной паузы.
Юноша поднялся с места, словно не заметив, как томик стихов, который он нечаянно сшиб локтем, жалобно шелестя страницами, упал куда-то под стол. Лицо его было белым, как мука, брови сведены, челюсти сжаты, как в столбняке, – до сей поры Бертье ни разу не видел в своем подопечном столь очевидных признаков с трудом сдерживаемой ярости.
Как-то деревянно кивнув на ходу в сторону гувернера (и это вместо обычного учтивого поклона), молодой граф быстро вышел за дверь, с силой захлопнув ее за собой. Бертье выглянул следом: куда там, только быстрый топот затихал на гулкой лестнице уже где-то в нижнем этаже. Француз пожал плечами и, вернувшись в комнату, опустился в кресло. Наследник семьи фон Рудольштадт был славный молодой человек, просто порой на него… что называется, находило. Ничего, вернется, некоторым надо иногда выпустить пар. Бертье считал, что молодой граф совершенно зря отказался от уроков фехтования, вынудив своего отца дать расчет мэтру, – сейчас бы это ему ох как пригодилось…
Впрочем, не прошло и четверти часа, как дверь бесшумно отворилась, и хозяин комнаты, в несколько шагов достигнув широченного письменного стола, уселся на стул с потертой обивкой и бессильно уронил голову на сложенные в замок ладони.
– Вы вернулись так быстро… – начал Бертье.
– Да, – ответил наследник замка, оборачиваясь к нему. Лицо у него было не просто хмурым – застывшим: лицо человека, загнавшего душевную боль глубоко внутрь себя… Господи, вот и стоило ли разыгрывать такую драму из-за какой-то служаночки, пусть и прехорошенькой? – Предвосхищая ваш вопрос, мсье: с отцом я не говорил. Тот, кто хозяин самому себе, должен брать ответственность за последствия своих действий – до самого конца. Если вам дадут плохие рекомендации по моей вине… В конце концов, не вы же придумали эту… гнусность!
– Не волнуйтесь обо мне, господин граф, – француз улыбнулся. – Что же до рекомендаций, – уверен, ваш отец будет честен. Да, я не умею держать язык за зубами, – но, говоря прямо, я единственный из ваших учителей, кто выдержал здесь так долго.
Молодой граф, по своему обыкновению, промолчал. Что ж, молчание – знак согласия: в конце концов, Бертье не сказал ничего, кроме правды. Как-никак, двое из троих учителей, призванных дать наследнику Рудольштадтов лучшее европейское образование, покинули сие лесное захолустье и гостеприимный замок еще три с лишним года назад. Именно из-за конфликта с учеником, чему Бертье был свидетелем.
Пожилой учитель музыки и изящной словесности (которую теперь от скуки пытался вложить в эту упрямую голову сам Бертье) отбыл восвояси после того, как недоросль наотрез отказался от его уроков, демонстративно упрятав дорогую скрипку в футляр и убрав на дальнюю полку. Что ж, видимо, учитель и ученик крепко не сошлись в понимании искусства. Преподаватель фехтования и истории (изначально планировались также танцы и этикет, от которых юный провинциальный дворянин просто шипел, как лесной кот, а потому на освоении этих дисциплин его отец не стал настаивать) не выдержал, когда юнец заявил ему, что история переврана десять раз, а обучаться искусству боя, когда Христос призывал к миролюбию, – значит порождать новое зло. Что ж, музыкант и впрямь был напыщенным идиотом, а вот об отбытии фехтмейстера Бертье, надо сказать, жалел: этот итальянец был веселым человеком и интересным собеседником, да и молодой граф был, как говорится, «в бою талантлив», а теперь упрямо зарывал этот талант в землю.