– По-вашему, это все объясняет? – горячо возразил юноша. – Молодость – временный недостаток. Или вы уверены, что жизнь сломает меня настолько, что я изменюсь?
– Не уверен, в том-то все и дело, – теперь гувернер был серьезнее некуда. – Жизнь, несомненно, попытается, – но, вероятнее всего, именно на вас потерпит неудачу. Вы очень похожи на своего отца: как говорят здесь, – кремень. Жизнь Его сиятельства была полна бедствий, и что же? Он не изменил своим принципам, просто углы чуть сгладились, но ему жилось бы проще, будь эти принципы чуть более гибки. Ваша вера становится оковами вашему разуму, друг мой: религия порождает фанатиков, – но не мыслителей.
Молодой граф промолчал: в его представлениях разум чудесно уживался с верой, совестью, даже фанатизмом, а всяческие компромиссы были признаками не разума, – но человеческой слабости. Вынужденной мерой, внушающей сочувствие, а не уважение.
Впрочем, вскоре дискуссии «слепого с глухим» завершились: господин Бертье, сердечно простившись с учеником и его семьей, отбыл в Вену, откуда должен был проследовать на родину в личной карете посольского атташе – своего нового нанимателя. Единственным оставшимся другом молодого графа теперь была юная «пастушка». Девочка, при взгляде на которую душа падала куда-то вниз, а совесть черной пиявкой вгрызалась в сердце.
***
– Борьба с искушениями непросто давалась даже святым и праведникам, – речь капеллана была как широкий ручей, гладкой и плавной. – Думаю, я не погрешу против истины, если скажу, что Иисус, постившийся сорок дней в пустыне, дрогнул не раз, когда сатана предлагал ему земные блага и изысканные яства. Но дух его восторжествовал над косной материей, что является лучшим примером для всех праведных христиан…
Святой отец настолько любил поговорить, что порой забывал, что, собственно, было в начале беседы. Вот и теперь: начав с пространного ответа на какой-то совершенно невинный вопрос, он переходил от темы к теме, – оставалось лишь направлять ход его речей умело брошенными репликами… Господи, видел бы сейчас господин Бертье своего прямолинейного, чуждого хитрости, ученика!
Капеллан осекся, словно прочитав его мысли. Нет, молодой граф почтительно молчал, как и подобает хорошо воспитанному юноше во время речи старшего. Зато насмешливый голос, который, очевидно, принадлежал совести святого отца, не замолкал ни на минуту.
«Лучший пример тебе, вот как? – усмехнулся дерзкий чертик в голове капеллана. – Посмотри на себя, старый обжора! Ты весишь не менее трехсот фунтов, и это не предел: тебе, определенно, есть куда расти – вширь!.. Хозяйка замка прекрасно готовит, не правда ли? Всякий раз придумывает что-то этакое, на что у кухарки не хватает фантазии. А ты, глупый святоша, услаждаешь свои жирные телеса блюдами, вышедшими из ее рук, поскольку это единственный доступный тебе вид телесного наслаждения»…
– Святой Симеон провёл на столпе тридцать семь лет в непрестанном посте и молитве, за что получил от Бога дар исцелять болезни и предвидеть будущее, – сказал он вслух. – Святой Колумба еженощно читал Псалтирь, стоя по грудь в ледяной воде, святая Бригитта каплю за каплей проливала на свое тело горячий воск, чтобы таким образом памятовать о страданиях Сына Божьего. Святитель Луп, удалясь в монастырь после пяти лет супружеской жизни, избегал телесного искушения, нося тяжелые вериги и власяницу под одеждой***…
– Власяницу? – переспросил юноша. – Неужели это действительно отвлекает от греховных мыслей и поворачивает разум в сторону Божественного?
«Я носил этот жуткий балахон вместо сорочки десять лет, – мысленно ответил капеллан. – Так что кто-кто, а уж я точно знаю, каково это. Да, это обычно помогало: когда тело зудит и покрывается мелкими царапинами, в которые набивается очес, – это отвлекает. Ты вынужден делать вид, что ничего не происходит, в сотый раз мысленно повторяя Иисусову молитву, – лишь бы собрать мысли в кучу… А потом приходит озарение, да. Когда же, несмотря на все это, меня одолевало воображение, – я падал на колени и молился за нее. Четверть века мы прожили вместе, сердце к сердцу, словно старые супруги, с той лишь разницей, что самым бурным проявлением моих плотских чувств было благословение или касание руки. Зато наши разговоры никогда не иссякали, поскольку не гневили Господа. Сейчас, когда мы стары, это уже не имеет особого смысла, но тогда, четверть века назад»…