– Рассуждая логически, – вслух произнес святой отец, – это и должно отвлекать, – как всякая боль. Желание прекратить ее может перекрыть и голод, и жажду, и душевную тоску… о прочих мелочах и говорит не стоит. Применить боль во благо духу – дело дальнейшего совершенствования. Как вы знаете, святой Франциск принял на тело стигматы, ибо знал истину: страдания подобного рода могут приблизить дух к небу…
– Ускоряя приход «сестры нашей, телесной смерти»? Утверждая, что «Жить и умереть одинаково сладко»****?
– Нет, что вы… Призыв смерти был и остается тяжелейшим из грехов, ибо сказано…
Наследник семьи почтительно слушал… Или нет? Капеллан вздохнул…
***
Госпожа канонисса всегда была чудесной собеседницей, образцом строгости и благочестия, умной и суровой, а обширные хозяйственные дела Теплицкого монастыря держала в своем маленьком сухом кулачке так, что никто и пикнуть не смел против ее воли. Сестры ее побаивались, доходы обители росли, а мать-аббатиса не могла нарадоваться на свою заместительницу.
По большим праздникам, во время визита епископа и его свиты в женский монастырь, эта умная молодая дама, прекрасная, несмотря на огромный горб, перекашивающий ее спину, порой разговаривала с ним, смиренным служителем Его преосвященства, по долгу службы, но… словно в упор не видела. Как, разумеется, и положено монахине. Впрочем, даже не будь она таковой, – толстый тридцатилетний священник, страдающий одышкой и аритмией, вряд ли мог привлечь ее внимание.
Он узнал о том, что она покидает обитель, совершенно случайно, – хорошо, что она запланировала это сразу после пасхальных торжеств, иначе бы и не узнал. Но он услышал чей-то разговор, – краем уха, по воле Провидения, не иначе, – и, наконец, решился.
– Я хочу попросить у вас благословения на то, чтобы оставить службу и сделаться капелланом отдаленного замка, – сказал он отцу епископу безо всяких предисловий.
Его преосвященство молча поднял брови.
– Говорят, в том замке творятся странные вещи, а имеющийся у меня опыт в экзорцизме… – продолжил незадачливый проситель после изрядно затянувшейся паузы.
Епископ молчал: с его точки зрения, исцеление чокнутой монашки-кликуши по молитвам его слуги в счет не шло и вообще могло быть чистой случайностью.
– В конце концов, я не самый полезный человек в вашем окружении, и мой уход ничего не изменит, – закончил священник, исчерпав аргументы и уже ни на что не надеясь.
– Это тот самый замок, в который возвращается здешняя канонисса? – наконец спросил епископ. – Где-то у баварской границы, у черта на рогах, да простит мне Господь?
– Истинно так, – с поклоном ответил будущий капеллан. – Вы уже обо всем знаете.
– Еще бы не знал, раз она просила моего благословения, чтобы снять с себя обязанности, – епископ посмотрел на него с таким выражением, будто хотел добавить «да ты изрядно поглупел, сынок», однако промолчал. – Мать Хильдегарда огорчена, но что ж поделать…
Слуга и ученик внимательно смотрел ему в глаза, от волнения опять начиная задыхаться: Его преосвященство словно читал его мысли.
– У нее горб, – епископ смерил его насмешливым взглядом. К горбу у него, похоже, было больше претензий, чем к грехам людей, облеченных саном. – И характер почище, чем у царицы Иродиады. Впрочем, твоя рыхлая душа, подобная твоему же телу, должна отзываться на этакую натуру дрожанием определенных струн.
«Господи, благослови ее горб и ее сан, – малодушно молвил про себя священник. – Если бы не они, – мы бы не встретились… Она, хозяйка замка, и я, сын сапожника из Цнайма, который и латынь-то выучил уже в церкви».
– Я дам благословение, – сказал, наконец, епископ, сам урожденный граф фон Митровиц*****. – Отправляйся спасать свою даму в беде… Что-то еще, сын мой?
– Я скажу ей, что это было ваше распоряжение, – со смелостью отчаявшихся добавил будущий капеллан. – Что вы сами направили меня на эту должность.
– Чтобы снизить вероятность «от ворот поворота», – усмехнулся епископ. – Понимаю. Ступай.
Будущий капеллан преклонил колени, и крестное знамение осенило его крестный путь. Неделю спустя он ехал на запад в нанятой карете. Наедине с нею – горбатой, как болотная ольха, и прямой, как клинок: и как только это могло уместиться в одной женщине?
Нет, что бы ни думал епископ, его смиренный слуга не собирался впадать во грех, однако власяница и прочие техники пригодились лишь по первости. Поначалу жизнь в замке казалась острой и яркой, полной тайн, мистики, и безнадежной любви, но затем, после смерти несчастной графини Ванды, сытое безбедное существование взяло свое. Пару лет спустя капеллан перестал влезать во власяницу, зато на душе воцарился покой, – как у счастливого мужа, который с десяток лет мирно живет подле любимой жены. У него больше не было поводов для волнений, однако, веса он набрал изрядно, и это давало по слабому от рождения сердцу.