Мое сердце пропустило удар. В армию, на войну… Это его-то, у которого не то, что зайца подстрелить, – жука раздавить рука не подымалась. Его, порой видящего сны наяву и чувствующего давнюю чужую боль своей кожей. Не зря гадалось на дальнюю дорогу, не зря он что-то чувствовал там, в пещере…
Его полночные глаза, отражающие свет факела, взмах смычка, – словно по натянутым струнам моей души… Строй солдат, заряженные ружья, нацеленные жерла пушек: было или не было, было или будет?..
– Что-то ты, девица, с лица побледнела, – дядька Ганс вытер рукавом усы. – На-ка, отхлебни из моей кружки.
Пиво горчило на языке, – словно мой страх.
***
В этот день слуги молились вместе с господами. Когда Кветуше вошла в часовню вместе с Эльжбетой, молодой граф не обернулся: не осмелился. Он чувствовал ее взгляд кожей – через три слоя одежды и вретище*: как уголек меж лопаток, как солнечный луч, пропущенный сквозь линзу… Как касание огня среди влажного холода незримого другим тумана, белесого и густого, стелящегося по полу часовни и завивающегося смерчами у его ног. Предвестника явления Дамы.
– Quid sum miser tunc dicturus, – голос капеллана звучал уверенно и сочно, будто речь была вовсе не о страхе и бедах, – quem patronum rogaturus cum vix justus sit securus?**
«А ведь нынче день моего бракосочетания с Вандой, – неожиданно для себя подумал граф Христиан: он не видел тумана, но, определенно, ощущал присутствие. – Знала бы она тогда, долгие годы назад, что император, на отца которого пытался восставать ее отец, умрет ровно в тридцатую годовщину нашей свадьбы. Может, удивилась бы совпадению, а может, сочла бы благим знаком и прожила дольше, – просто чтобы посмотреть на это»…
– Preces meae non sunt dignae, sed tu bonus fac benigne, ne perenni cremer igne**… – это уже не капеллан. Он сам.
– «Недостойны мои мольбы, но, Ты, милостивый, яви щедрость, чтобы не сжег меня вечный огонь»**, – повторил молодой граф, не отводя взгляда от выступившей из тумана смутной темной фигуры. – В моем случае это просьба избавить меня от меня самого. Все мы стали бояться ада, обретя разум и задумавшись над смыслом. Обрели не грех и вину, а понятие о них, знание о том, что несем их в себе, поскольку причиняем зло ближним. Даже невольно, как я несу зло дорогим мне людям, желая им добра и защиты».
Дама кивнула ему и едва заметно улыбнулась: он хорошо усваивал ее уроки.
«Рожденный в муках, каждый виновен от начала, – юноша смотрел в черные глаза Дамы и видел в них не огонь, а туман: тонкую дымку на глади ночного озера. – Виноват хотя бы в страданиях своей матери, святой женщины, которая добровольно взошла на крест, чтобы дать жизнь потомку. Даже если она не винит тебя, благословляя миг твоего рождения и свои муки. Даже если ты принес бы ей тысячекратную пользу, взяв на себя заботу о ней. Даже если она покинула тебя, умерев. Если убила тебя или бросила в лесу… Это расплата, всего лишь расплата! Твоя епитимья за невольный грех».
Глядя в черную бездну с поволокой тумана, он знал, что не отвернется от Дамы, как бы жестока она ни была, какие бы ужасные речи ни произносила. Ее смерть была подобна венцу, – покрывала все, и ей в любом случае пришлось жертвовать большим, чем ему…
– Lacrimosa dies illa, qua resurget ex favilla*… – продолжение вспоминалось само собой.
Солнце, восходящее за спиной, туман и тьма впереди. «Унаследовав проклятие, ты наследуешь способность терять самое дорогое, – говорили ему глаза той, что явилась из-за грани и многое знала о потерях. – Но ты же хочешь, чтобы она жила, верно?»
***
«Ingemisco tanquam reus: culpa rubet vultus meus*... – оказавшись у себя, молодой граф сел у стола и закрыл пылающее лицо ладонями. – А z tábora do kuchyně, mezi dobré hospodyně, hospodář, mezi nás, a ty, chlape, jdi od nás!**… Такая вот задачка на комбинаторику: один выбыл, – другой спасется. «На корабле плыли пассажирами пятнадцать христиан и пятнадцать турок»***… Я с радостью стал бы тем турком, что шагнет в море, – лишь бы ее помиловали во имя Христа».
Правая рука привычно придвинула к краю лист бумаги, левая потянулась за карандашом.
"Путешествие, то, о чем говорил отец, – вот и шанс, надо соглашаться. Возможность выйти из игры, убрать свою карту из этого расклада, надеясь, что время сделает остальное и заметет память песком. Оставить ей в наследство не свое проклятие, а все лучшее, что у нас было. Лес с его тропами, пещеру с ее чудесами, подземное озеро с его потерявшимся эхом… Холм и дуб, где мне являлись смерти и казни, а потом появилась она – девочка с ее взрослыми речами и оберегом, божественная Дева с ее сиянием".