Юноша не заметил, как рука вывела на листе бумаги то, о чем он думал: склон Шрекенштайна, силуэт девушки… Венок на ее голове, растрепанные косы и латаную юбку, босые ноги и арбалет в опущенной руке. Травы, что короновали ее, солнце, что венчало ее на царствие, деревья, что сплели ветви над ее головой, дороги через лес, что легли ей под ноги, колокольчики, что звенели чище и громче церковных колоколов…
«Как ты светла», – пело солнце, переливаясь в золотых нитях ее волос, высвечивая белоснежной белизной горных вершин полотно на ее плечах. «Как ты прекрасна», – шептал дождь, целуя каждой каплей ее загорелые руки. «Как же я люблю тебя», – ветер говорил правду, касаясь невесомыми пальцами ее щеки. Золотая, моя золотая…Ты хотел освещать ее, как солнце, целовать, как дождь, ласкать, как ветер, шептать ей слова любви, быть с нею, быть, быть... Не быть – в твоем случае ответ вполне однозначен..
– Ваш отец велит вам явиться, господин граф, – старший слуга Ганс замер на пороге.
Что ж, на сей раз он хотя бы подготовился.
***
– Нет, Ванда, наш сын не пойдет на войну, – клянусь тебе, я сделаю все от меня зависящее, чтобы этого не случилось. Я продал спорную землю и подкопил денег, чтобы заплатить в казну, но, боюсь, одним пожертвованием дело не решится: Альберт успел восстановить против себя местное общество, пойдут сплетни, а то и доносы… Он ведь так похож на тебя, что теперь о нем говорят все то же, что о тебе: бунт, ересь, колдовство, безумие. Но ты не была безумной, нет, я никогда в это не верил: просто ты видела мир несколько иначе, чем видит его большинство людей, и порой приходила к необычным выводам, которые мало кто понимал. Что бы ни говорили, но твой уход не был благом для Альберта: ему тяжело без общения с родственной душой. Думаю, ты согласна: война не для него… Вот, собственно, и все, милая. Спасибо, что выслушала.
– Прискорбно то, что вместо решения проблемы мой брат беседует с изображением!
Госпожа Венцеслава, снова не дав себе труда постучаться, вошла в комнату, которая когда-то была покоями графини Ванды. Комнату-мемориал, где все было по-прежнему, только место хозяйки занимал ее портрет.
Графиня, совсем молодая, смотрела с холста смело и даже дерзко – спасенная своим странным браком, буквально выдернутая из-под топора имперского правосудия юная фанатичка. Ванда фон Прахалиц, дева из семьи бунтовщиков, жертва и заложница, каковой она считала себя, «маленький славный Божий воин», как про себя называл ее мирный супруг. «Я женился для того, чтобы спасти тебя, а не заполучить, – говорил ей граф Христиан в день свадьбы. – Если таковая твоя воля, наш брак останется номинальным, и я могу вовсе не прикасаться к тебе». Молодая жена лишь усмехалась на это: она не принимала чужих жертв и не брала пленных.
Воспринимающая мир через призму былых войн и мести, Ванда знать не знала о милосердии и верила только в честь. Она горела неугасимым пламенем, привыкшая идти до конца в своих жертвах, брачное ложе было ей алтарем, сыновья – святыми дарами: ни рожая, ни хороня их, она не пролила ни слезинки. Ее короткая жизнь была полна видений, борьбы, роковых чувств и страшных потерь, и лишь в самом конце, будучи сожжена почти дотла своим внутренним адом, она взглянула вниз и, наконец, увидела у ног своего мужа – стойкого, как скала, смиренного, как тень… Незаметного и необходимого, как воздух. Иногда Христиану казалось, что Ванду добило раскаяние, которому она предалась с тем же смертельным пылом, с каким пыталась его ненавидеть. Тот факт, что сам он не видел за ней никакой вины, лишь придавал ей сил сжигать себя.
Когда граф поднял глаза на сестру, та явственно смутилась. Она тоже была горда и сильна духом, – но все же мягче, чем Ванда… Ванда на ее месте не повела бы и бровью.
– Ну что же, брат, дальше ждать нельзя, – канонисса сменила тон на более щадящий. – Ты понимаешь сам: Альберт должен уехать сейчас, пока все выглядит простым совпадением событий, а не… дезертирством дворянина. Прикажи ему, Христиан!