– Нет, – твердый тон графа Христиан отмел эти предположения, словно железная метла. – Мой сын не привержен порокам. Однако, он чрезвычайно упрям и горяч, склонен к проповедям морали и безрассудным поступкам, порой сопряженным с конфликтами.
– Ага, – улыбнулся «профессиональный компаньон в путешествиях». – Молодой человек любит подраться, но не отправлен на войну. Понимаю.
– Боюсь, что не понимаете, – покачал головой граф Христиан. – Граф Альберт не берет в руки оружия – принципиально. Готов проводить дни в молитве, склонен к аскетизму. Тратит большие суммы, щедрой рукой раздавая милостыню. Чрезвычайно замкнут и чуждается общества…
– Вот оно что, – аббат улыбнулся и на это. – Кажется, я начинаю улавливать суть. Вы желаете, чтобы за время путешествия я сделал из молодого подвижника более светского человека, ведь монах в семье вам не нужен, так?..
– В том числе и это, – кивнул граф.
***
Через два дня стали говорить, что война уже вот-вот, но только наш молодой барин не пойдет ни в какую армию, – старый граф Христиан решил откупить единственного сына от службы, выделив казне денег, которых хватит на снаряжение чуть ли не целого полка. Для этого еще часть его земель – весь лес дальше Боровице – была по-быстрому продана францисканским монахам из Мракова. Да только радоваться мне было рано: для верности, чтоб уж точно никакие военные наборы не коснулись его семейства, граф Христиан решил спешно, пока не объявили войну, снарядить сына в дальнее путешествие.
Недели не прошло, как в замок прибыл надутый пожилой господин в дорожном костюме, – нанятый старым графом компаньон, который будет сопровождать его сына в пути. Господин этот выглядел тем еще тертым калачом, если не сказать пройдохой, но, видимо, выбирать не приходилось, – да и опыт с хитростью в дальней дороге ох как могли пригодиться.
Еще два дня, – и вещи молодого барина были собраны и нагружены в новенькую легкую карету вместе с изрядным запасом пищи: путь предстоял дальний, где-то еще остановиться придется. За всеми этими сборами, поднявшими на ноги слуг, не нашлось времени ни выбраться в лес, ни толком поговорить, – разве что перекинуться взглядами на глазах у графской семьи и прислуги, когда я, скажем, прибирала посуду после обеда.
За день до своего отъезда молодой барин просто спустился на кухню и молча замер в дверях, подперев косяк плечом, – и опять ровно на том же месте, где раньше останавливался поболтать Губертек. Я как раз перебирала запас сушеных яблок, самые лучшие отсыпая в чистые холщовые мешочки, – пригодится в дороге пожевать, если остановиться возможности не найдется. Урожай их в этом году случился отменный: и насушили, и в бочках заквасили, и просто так на зиму в солому уложили… эх.
Тетка Эльжбета шуровала у печи, одновременно успевая взбивать что-то венчиком в глиняной миске. Она обернулась к дверям, поклонилась, – а я лишь кивнула, смаргивая подступившие слезы, которые в эти дни были вечными моими спутницами. Держаться-то я держалась, – как-никак всегда на людях, но эти мокрые признаки слабости были вечно где-то рядом: неловко задень, – и польются рекой.
– Ты проводишь меня в путь, сестра моя? – молодой граф грустно улыбнулся. – Все равно пришлось бы провожать, – не в дорогу, так в армию…
– Ой, да слава матери Божьей, что не воевать идете! – я широко перекрестилась. – Убили бы вас на войне, – что б мы делали?
– Я боюсь за тебя. Буду молиться за то, чтобы вас тут война не тронула…
Я присвистнула.
– Нас-то? Да даже если б так, ваш батюшка пропасть не даст. Но и вы, чай, не по воздуху полетите, тоже можете встретить всякое. Мне, честно-то, за вас страшнее даже.
Он молча шагнул ко мне, обнял, не стесняясь тетки Эльжбеты, и замер.