Мои пальцы скользнули за пазуху (шею при этом снова рвануло болью), ухватились за прохладное дерево, потянули кожаный шнурок. Легкая деревянная фигурка легла на мою протянутую ладонь: буковый корень, не живой и не мертвый, напоенный кровью человека и соком цветущего папоротника, смешанным с лунным светом.
Молодой барин, надо думать, удивился, хоть виду особо не подал. Да только при этом та невидимая заслонка, которой он пытался от всех отгородиться, словно бы чуть приоткрылась. Господи… Печаль и тьма были за его улыбкой, тьма и печаль, как у старика, который жизнь прожил и родню схоронил. Раз – и дверца снова закрылась, отсекая его тайну. Я поняла: сейчас он говорил и улыбался просто… ну, просто чтобы не волновать меня.
– Можно поглядеть? – пальцы молодого господина коснулись гладкой буковой древесины.
Я кивнула: берите, мол, это ваше. Он осторожно взял оберег с моей ладони, повертел в пальцах, покачал головой.
– Тулузский крест* – ну надо же… откуда?..
– Это не крест! Это якорь… – я осеклась на полуслове: только теперь до меня дошло, что я вырезала якорь таким, каким я его себе представляла… А может, он совсем не такой должен быть? Разлапистая фигурка и впрямь напоминала крестик с расширенными на концах перекладинами, с вырезанными на них узорами из самых сильных трав.
– Почему именно якорь? – в голосе барина звучало удивление: похоже, он и впрямь не понимал, почему.
Господи, отчего я тогда решила, что это так важно? Мало ли, зачем он тогда про якорь сказал? Может, просто к слову пришлось.
– Ну как же… – я чувствовала себя полной дурой. – Вы же говорили: мне нужен якорь, чтоб держаться за землю. И вот. Я сделала. Хороший оберег вышел. Древесница говорила: молодец, что делала из бука… Я его папоротниковым соком поила и кровью…
– Кровью? Своей? – улыбка вовсе исчезла с его лица.
Я кивнула. Барин чуть заметно покачал головой и положил оберег обратно: теперь он держал меня за руку, а деревянный якорек лежал между нашими ладонями.
– Ну, это ведь надо так… – я снизу вверх посмотрела в его лицо. – Я сначала нечаянно поранилась, когда корень резала. А потом уж поняла: это неспроста… Я знаю. Я же ведьма… Вы на меня злитесь?
Молодой граф вздохнул. Опять улыбнулся самыми уголками губ: никогда не думала, что улыбка молодого парня может быть такой грустной.
– Зачем, дитя? Ну вот зачем?.. Я один раз сказал – уже и сам забыл, что, – а маленькая девочка трудилась целый месяц, резала себе руки, ходила ночью в лес… Я вовсе не хотел, чтобы ты делала все это, не просил, не отдавал приказа. А ты, похоже, слушала каждое мое слово – и готова была хоть в огонь. Откуда в тебе все это?
– То есть как – откуда? – теперь уж я ничегошеньки не понимала. – Разве можно по-другому? Вы – наш господин, от Бога нам данный – в опасности… Чего уж тут думать?
– Господин… – в его устах это слово звучало как-то… презрительно, что ли? – Я такой же человек, как вы… как ты сама. Ты не должна исполнять каждое мое слово, словно волю Божью. Не должна нести свою кровь как жертву на алтарь. Я ничем этого не заслужил… Да никто в мире не заслужил такого, и никто в здравом уме такого не пожелает!
– Да неправда ваша!.. Простите, барин, – я попыталась вырвать руку с оберегом, – куда там, он, кажется, и не заметил этого. – Как это вы не заслужили? Зденек говорит: вы святой! Бабка моя говорит: у кого еще так холопы хорошо живут, как не у наших господ? Другие-то дерут три шкуры… А вы – люди Божьи!
– Овцы боготворят пастухов за то, что те лишь стригут их, а не сразу пускают под нож… – снова печальная улыбка. – Что же до Зденка… Меньше его слушай, вот и все. Господи, я ведь все десять лет, что с ним знаком, не могу до него достучаться!.. Объяснить ему, что он мне – брат… Брат, понимаешь, а не раб! А теперь еще и ты… Я тебя второй раз в жизни вижу, ты совсем маленькая – и туда же. Верно, правду говорят, что рабство, как и господство, впитывается с молоком матери… Послушай, ты же ведьма? Я всегда думал, что ведьмы должны ценить свободу. Что над вами нет хозяев – даже царя небесного…
– Да не в этом же дело! – перебила я, не зная, что говорить дальше. Все шло совсем не так, как мне хотелось. Скорее, как предупреждал Зденек: твое добро ему без надобности. Я зажмурилась, как перед прыжком в омут, и наконец решилась: – У Бога все в книге записано, все вдоль строчки, а вы один поперек…