– Пожалуй, дитя, я доведу тебя до села, – молодой граф улыбнулся и свернул следом.
Тропинка вывела нас на поляну, покрытую зарослями узколистых растений с красно-лиловыми столбиками соцветий. Плакун-трава. Как я раньше-то не знала, что ее тут так много?
– Постойте немного, ладно?
Я опустилась на колени, осторожно поддела пальцами дерновину, разрыла ногтями мягкую болотистую землю, выкапывая корень. Вот целый кустик плакун-травы оказался у меня в руках.
– Плакун, плакун, – шепот замирал на губах. Барин с интересом смотрел на меня: заговоров он, надо думать, не знал. – Плакал ты много, а выплакал мало. Не катись твои слезы по чистому полю, не разносись твой вой по синю морю. Будь ты страшен злым бесам, а не дадут тебе покорища, утопи их в слезах; а убегут от твоего позорища, замкни в ямы преисподние. Будь мое слово при тебе крепко и твердо во веки веков, аминь.
Я поднялась с колен, держа растение обеими руками.
– Зачем? – коротко спросил барин.
– Плакун-трава-то? На защиту. От нечисти, от мора, от лихорадок… Надо сюда еще вернуться, пока совсем не рассвело.
Мы пересекли поляну, покрытую плакун-травой, перебрались через бурелом, дошли до ручья, в котором я искупалась в памятное утро. Переправы через ручей уже давно не было: поваленное дерево валялось в кустах, оттащенное неведомой силой. Я, привычно подбирая юбку, шагнула босой ногой в воду – ох, холодна!.. И тут меня подхватили под мышки, вскинули на руки – и одним прыжком перенесли через ручей.
– Я бы перешла… – начала было я, когда граф осторожно поставил меня на землю.
– Это чтобы ты плакун-траву в воду не уронила, – он усмехнулся.
– Знаете, барин… Когда вы цыганенка маленького вот так же на руках по дороге несли, – вот тогда я поняла, что с вами можно заговорить.
– Господи, ведьмочка, откуда ты про цыганенка-то знаешь?
– О, я все знаю – на то и ведьма! Она, кстати, тоже водоворотом была, цыганочка-то.
– Да неужто? – снова усмехнулся он. – Надо же: что ни дитя – то колдунья. А мать?
– Мать – нет. Самая обычная тетка.
– А я бы поклялся, что она-то и есть волшебница. Если бы ты слышала, как она пела… Или ты слышала?
Я покачала головой.
– Я хотел, чтобы они остались подольше, – продолжил он. – Пусть бы задержались, поселились неподалеку… Я даже не могу себе представить, насколько это тяжелый жребий – скитаться по большим дорогам вдвоем, беззащитной женщине и маленькому ребенку. Может быть, для них остаться на одном месте – все равно, что птицам добровольно лишиться крыльев, но как представлю, какие опасности могут ждать их впереди…
– Они, небось, знали, что делают, – я пожала плечами. – Не первый год, чай, бродят. Может, еще вернутся, свидитесь... А как вы выучились на цыганском языке разговаривать?
– Почему на цыганском? Они говорили друг с другом по-испански. Хотя мать и по-немецки знала неплохо… и не только по-немецки.
– А она вам гадала?
Барин не успел ответить, потому что мы как раз вышли на опушку – и почти что нос к носу столкнулись с моей бабкой – босой, простоволосой, распоясанной, с холстинковым мешком в руках. Собирать травы на рассвете Иванова дня – это для ведьм святое дело!
Увидев меня с молодым графом, бабка сначала чуть мешок не выронила, однако быстро пришла в себя, поклонилась в пояс.
– Ну что ж, ведьмочка, я пойду своей дорогой, – сказал молодой господин, коротко кивнув опешившей бабке.
– Прощайте, барин.
***
Он вышел на дорогу и быстро зашагал по направлению к замку, а я смотрела вслед – может, ждала, что он обернется? Нет, не обернулся…
– Кветушка… – бабка крепко обняла меня сзади за плечи.
Мы стояли и молчали. Чего тут говорить-то?
– Я оберег-то для господина делала, – наконец вымолвила я. – Отдала ему. А он мне за то свой крест отдал.
Я потянула за витую серебряную цепочку, на которой висел подарок графа, при этом нечаянно дернув за веревочку от моего простого оловянного крестика. Боль рванула по коже, я вскрикнула… И, скосив глаза, увидела, что крестик прирос, словно прикипел к телу.
Бабка нагнулась ко мне, распахнула ворот моей рубахи, всплеснула руками: