Я взревела от злости, Ленка бросилась было бежать, только я не дала: догнала, сгребла за плечи, развернув к себе, и ударила, как учил братец Томаш, – лбом в переносицу, так, чтоб из глаз полетели искры, а из носа кровь. Ленка взвыла от боли. Я толкнула, подсекая ей ноги, сшибла наземь, навалилась сверху, хватая за горло: что ж, силушки и дури во мне всегда хватало. Обида рвала душу на части, ярость застилала глаза красной пеленой. То, что говорила Ленка, было злом и мерзостью, но, самое паршивое, – все это было правдой или могло ею быть!
– Дура твоя тетка! – рявкнула я ей в лицо. – А ты страховидло лесное, мой брат себе получше найдет…
Договорить я не успела: меня сгребли в охапку, подняли и оттащили от избиваемой подружки.
***
Я зло и непонятно выругалась, как ругался пьяный отец, не глядя, брыкнула ногами назад. Куда-то попала, – да не по мягкому, по кости…
– Хорошо, что босая, – сказал человек, который держал меня, и я узнала этот голос. – Не то бы мне крышка… Что ж ты творишь, водоворот?!
Господи Иисусе! Я-то думала, что нашу драку растащил кто-то из моих братьев: судя по тому, что подняли меня высоконько, и ничья борода мне затылок не щекотала, – скорее Гинек, чем Петр, а оказывается… А что оказывается? Коли верить этой дуре Ленке, то выходит, что он тоже родня мне? Выходит, брат?..
Молодой барин поставил меня на ноги – осторожно, нагнувшись и не выпуская из рук: вдруг снова кинусь в драку. Я замерла, чувствуя, как от стыда кровь приливает к щекам… Поклониться? Поздороваться? В конце концов, я попросту подняла голову – и встретилась с ним взглядом. На сей раз в нем не было той насмешливой доброты: было неодобрение, может, даже гнев. Он перевел взгляд на Ленку, посмотрел жалеючи. Потом опять на меня. Наконец, решился и разжал руки.
– Стой на месте, – хмуро сказал барин, а затем еще и уточнил: – Это приказ.
В два длинных шага он оказался рядом с поднимающейся с земли Ленкой.
– Барышня, – молодой господин присел перед нею на корточки, – надеюсь, моя сестра не успела вас покалечить?.. У вас не кружится голова? Посидите-ка минутку смирно.
Не обращая внимания на Ленкин испуг, он обхватил ладонями ее лицо, осторожно прошелся кончиками пальцев по переносице. Ленка замерла так, словно ее сама смерть щекотала.
– Кость и хрящ целы, – произнес граф. – Хотя синяк наверняка останется. Все будет хорошо, не бойтесь, вам просто надо остановить кровь… Эй, водоворот! – он снова обернулся ко мне. – Иди сюда и правь что натворила, – заодно посмотрим, какая ты там колдунья. Давай-давай. Это снова приказ.
Я подошла к ним, упорно глядя под ноги. Щеки горели, уши тоже. Осторожно тронула пальцами Ленкин лоб; подружка вздрогнула, но промолчала.
– Заговоры, – напомнил барин. – Либо зелья, но тогда мы идем к твоей бабушке.
Вот этого мне хотелось меньше всего. Я вздохнула.
– Господь Иисус схвачен и замучен, и Лонгин, рыцарь слепой, пронзил ему бок святой*… – забормотала я молитву, которой учила бабка Магда. – Кровь текла, и вода текла, текла да перестала. Затворяю жилы именем Божьим и Христовой милостью*… – я осторожно повела рукой, пытаясь заставить бегущую наружу кровь повернуть вспять, замереть и схватиться потверже.
– Ты пытаешься их затворить? – теперь молодой барин смотрел с любопытством. – Заделать сгустками бреши в порванных сосудах?
Я кивнула, хотя не очень-то поняла его слов. Кровь должна загустеть и уняться, да. Но не быстро, иначе загустеет везде, и тут-то крышка. Снова провела вдоль Ленкиной переносицы – тихо-тихо. Он смотрел. Видел, что происходит, понимал, что и как я делаю.
– Я не смогу… так тонко, – прошептал граф прямо-таки с восхищением. – Сейчас я чувствую так, словно у тебя в руках иголка с ниткой, а у меня кувалда.
Его пальцы коснулись моих, и по ним словно пробежали искорки. Он помогал мне – догадался и делал, как мог. Дура Ленка замерла, выпучив глаза. Видать, старалась запомнить: как же, молодой барин совсем умом тронулся, девчачью драку разнимает, будет, что пересказать деревенским сплетницам. Кровь из ее носа больше не бежала, да и синяка, я знала, не будет: свезло дурище, уцелела красота, пусть кланяется за то барину.