– Вам неплохо бы умыться, мадемуазель, – словно читая мои мысли, обратился к ней граф и протянул белый батистовый платочек. – Все обошлось, и теперь ваша подруга будет за вас молиться… Верно, водоворот?
Он вопросительно глянул мне в лицо, я хмуро кивнула. Ленка, не сводя с барина вытаращенных глаз, шмыгнула носом и утерлась рукавом, – платок она так и не взяла.
– Вам надо помириться и простить друг дружку, – продолжил молодой господин. – Вы же девочки, а дрались словно…
Мы с Ленкой, не сговариваясь, хмыкнули: мол, не видали вы, как всерьез-то дерутся.
– Что она сделала такого, что ты ее едва не искалечила? – барин посмотрел на меня.
Я упорно молчала: как о таком скажешь? Он снова повернулся к Ленке.
– Может, тогда вы объясните мне причину вашей… дуэли? – надо же, графский сын упорно звал мою подружку на «вы»… Понятно, она и постарше, и красавица, тьфу ты!
Ленка тоже словно онемела. Барин вздохнул, потом поднялся, собрал по поляне все наши ведра, поставил рядком возле нас… Снова присел, опуская одно из ведер поперек стока, меж двух обомшелых валунов.
– У вашего родника тот же источник, что у ручья, который вытекает из подземного русла у Шрекенштайна, – задумчиво вымолвил он: видимо, чтоб не пытать нас расспросами. – Только ту воду люди считают ядовитой или заколдованной, а эту пьют без всякого страха… Господи, дети! Неужели нельзя было решить все миром? Христос учил прощать врагов…
Я сжала кулаки, Ленка насупилась и не проронила ни слова.
– Слово – не оружие и даже не кулак, – барин поставил полное ведро на камень, опустил к стоку второе и провел рукой по моим волосам. – Но твоя подруга тебя обнимет, потому что очень любит, а тумаки позабудутся. А ты будешь… маленькой неблагодарной свинкой, если не попросишь у нее прощения. Как я понял из твоих слов, одна из причин заключается в том, что ты… сестра своего брата, верно?
– Нет, – начала я, но потом вспомнила все то, что выболтала Ленка. Да, она была зла на братца Гинека, но говорила-то… Говорила она про другого брата! Про того, что стоит сейчас рядом и знать ничего об этом не знает, да и не надо ему такого знать. – То есть… Да!
Ленка согласно кивнула и аж выдохнула с облегчением: наверно, минуту назад думала, что я сейчас все расскажу, что она болтала? А толку-то, ежели он сам сказал, что я – сестра. Выходит, так оно и есть, и он про это знает? Или это повелось с того обмена крестиками на Купало? Сам же говорил: принимай в братья…
– Мир, дети, – почувствовав, что дело пошло на лад, молодой барин снова заулыбался, между делом наполняя третье ведро, опять Ленкино. – Теперь обнимитесь, прочтите «Отче наш» и живите в ладу…
Под его пристальным взглядом мы поднялись на ноги, обхватили друг дружку за плечи и вразнобой пробормотали молитву. Потом Ленка подхватила свои ведра, поспешно поклонилась и как могла быстро потопала по тропинке к деревне. Молодой господин проводил ее взглядом, наполняя последнее мое ведро, затем поднял оба и бодро зашагал следом.
– Барин… – начала я, поспешая за ним. – А ведра-то…
– Что – ведра? – на ходу бросил он. – Я отнесу. И я хотел бы поговорить с твоей бабушкой. Показывай дорогу, я не так хорошо ориентируюсь в этой части деревни.
– Да чего там оринти… это самое… вон наша хибара на самом отшибе. А зачем вам моя бабка?
– Во-первых, – не сбавляя шагу, ответил граф, – я хочу поклониться даме, которая спасала жизнь моей матери. Это обстоятельство выяснилось совершенно неожиданно, а потому мне жаль, что я ее совсем не знаю. Ну и во-вторых… Только не смейся, прошу. Мы с тобой родились и выросли в разных семьях. Никогда не встречались ранее. Ты живешь в селе и дерешься почем зря, я живу в замке и… мне тоже есть, с кем драться. И при этом я вижу: ты родной мне человек, ты моя сестра, и вовсе не оттого, что мы поменялись крестами. Помнишь, я говорил, что тебе надо учиться?
– Меня бабка заговорам научит, – буркнула я.
Потому как лучше ему ко мне и вовсе не подходить! И так болтают всякое…
Он, не оборачиваясь, покачал головой в ответ.
Так я и шла – след в след за молодым барином – и понимала то же, наверно, что и он: мы незнакомы, – но при этом будто бы свиделись после долгой разлуки. Точно так и было, когда мой брат Петр на несколько дней подался в город: по его возвращении я день-деньской льнула к нему, а брат не гнал глупую девчонку, а скупо улыбался и изредка проводил ладонью по моей макушке.
Потому что кровь не водица, и душа не пустяк, и пусть я себе буду ублюдок и панский подарочек, – бывает в жизни и не такое. Это невесть откуда взявшееся родство наших душ, – чем еще оно могло быть, как не родством крови?