– Баб… – я села рядом, как бывало, приткнулась к ее теплому боку, который теперь отчего-то казался гораздо менее надежным и не мог защитить от всего мира. – Почему нас не любят?
– А за что нас любить? – удивилась бабка Магда, не отрывая взгляда от мелькающих спиц. – Нас, касаточка, и не должон любить никто, на то и ведьмы. Иную и мать родная не привечает, а ты ишь чего захотела! Людям такие любезны, у которых в кошельке бренчит, или с кем знаться на пользу. Ну или когда мужик с бабой чего хочет, – тоже говорит, что люблю, мол, не могу, а сам много год-два – и налюбился, хватит. А нас, Кветушка, и Христос любить не обещался, и святой Петр в рай не пустит.
– А он почто? – безнадежно вздохнула я.
– А он с колдуном заспорил, вишь ли! – бабка усмехнулась: от меня в отличку, она похоже, немало не тужила о нелюбви. – Или не слышала?.. Был в старинные времена человек один, у которого и статуи в церкви смеялись, и собаки говорили, и звери лесные прибегали и кланялись. А он вдобавок хотел как апостол – святым духом исцелять. Однако ж святой Петр тоже не дурак был и учить его не стал – ни так просто, ни за денежку. Вот тогда и заспорили оба-двое в Риме перед королем, кто по небу летать сможет: кто проспорит, тот свою науку передаст. Святой Петр и ахнуть не успел, как Шимон с башни прыгнул – и полетел, что твой журавль. А только Петр-апостол помолился, – колдун с неба возьми и грянься, руки-ноги переломал да и помер. Король, понятно, осерчал и велел прибить апостола к кресту, да ногами кверху. А уж как он помер, то Христос его на небо призвал и ключи от рая хранить поручил**. Только с колдунами у него теперича разговор короткий: кто ворожил хоть раз, тот пусть идет мимо, как псина приблудная.
Бабка Магда улыбалась, а мне было грустно и горько.
– Баб… А коли я не хочу приблудной, а хочу как добрые люди…
– Радуйся, глупая, – она положила вязание на колени и потрепала меня по волосам. – Живи, пока живется. Приблудную ноги кормят, зато на цепи не сидит.
– Ага, – я вздохнула и пошла в хату.
***
Сынок соседки Ярмилы помер месяц спустя, пока мать работала в поле, – в речке утоп. Что он делал один на реке накануне Дожинок, зачем полез в воду, – Бог весть, а только нашли его у мельницы.
Женщина, потеряв единственного ребенка, вовсе обезумела: выла волчицей, закрывала своим телом гроб, когда мужики подошли опустить его в могильную яму. Бабы неодобрительно качали головами: не дело так убиваться, Бог дал – Бог взял, ему, небось, виднее. Их мужья стояли злые и хмурые: глупая баба, накличет своим воем упыря.
Бабка Магда обнимала осиротевшую мать, что-то шептала, держась руками за ее виски, и оттого страшная и горькая волна, что захлестывала душу Ярмилы, унималась, падая вниз и стекая слезами по ее щекам.
Пока гроб не заперли, бабка положила в него краюшку хлеба и свежую, еще живую веточку. «Вот тебе хлеб и лес, чтоб в дом не лез; как солнышко в другую сторону не повернет, так и ты не воротишься»*, – я знала, бабка шептала свой заговор, которому накануне учила меня.
Как и прочие деревенские ребята, я в свой черед бросила горсть песка в пахнущую живой землей могилу. Как все, да не со всеми: меня обходили, старались не коснуться и не встретиться взглядом.
– Ты сглазила! – рыдающая Ярмила вытянула вперед руку, уставив на меня перст. – Он тебе шишкой в лоб, а ты его вовсе в гроб, чертово отродье…
Бабка Магда зыркнула на обезумевшую вдову, – и злобный вой как отрезало: самой-то Ярмиле, надо думать, в гроб не хотелось. Моя бабушка хмуро оглядела односельчан: как стояли – отдельно баб, отдельно мужиков. Перекрестилась на купол кладбищенской часовни, взяла меня за руку и пошла прочь, оставив за нашими спинами спешно зарываемую могилу, безутешную мать и молчаливых людей.
Я шла, приноравливаясь к ее быстрому шагу, вдыхая знакомый шершавый запах старой шерсти и сухой травы, чувствуя пальцами уверенную в себе силу ее жесткой сухой ладони, а дальше – такое же уверенное биение крови в жилах. Бабка молчала: к чему языком зря молоть? «Пока кружим – живы, и еще поживем», – говорило мне пожатие ее руки. «Ты ведьма: на том и стой, – припечатывал песчаную землю каждый шаг обутых в поршни ступней, – а сойдешь с того, – жди беды»…