Я понимала, мотала на ус: проще жить, когда тебя боятся. На моей памяти отец, сколь бы ни выпил, не смел не то, что тронуть мою немую мать, – а даже кулаком ей погрозить. Так и я: нынче мальчишки остерегутся меня дразнить, стоит взглянуть пристальнее, – а там и зауважают, да только какой в том прок?..
Там, на кладбище, средь бела дня, в моем сердце шелохнулось еще одно знание: я живу, – значит умру, и все умрут в свой срок. Смерть, грозная гостья, была одной из частей привычного порядка, обыкновенной в своей всесильности. Она бродила за околицей, порой заходя в деревню и стуча в чьи-то окна; шла за плугом и колола дрова, запахивала на плечах тощую одежку и выметала последние зернышки из амбара, качала колыбель и стояла за плечом роженицы. Кто в здравом уме станет с нею тягаться? Мои подружки боялись ее, Ярмила проклинала, а отец Матей называл вечным покоем. Моя бабка торговалась с нею, как с жуликом на ярмарке, а я пыталась отогнать ее своим оберегом.
Смерть и жизнь уравновешивали одна другую, как два ведра на коромысле: родился – умрешь, не умер – не родишься, круг за кругом, как Рождество за Дожинками и весна за зимой, и на каждую взошедшую травинку была готова коса.
Я и знать не могла, что совсем рядом со мной человек, что сбился с круга. Человек, на которого коса нашла, словно на камень. Тот, кто если и боялся, то не меня, а за меня.
***
Божья мать знала, кому нынче умирать, а кому родиться: в тот же вечер бабку позвали на другой конец села. С оговорочками, чтоб не сглазить: «Наша-то в баню засобиралась, не проведаешь ли?».
«Мала еще, – буркнула мне бабка, когда я вызвалась пойти с нею. – Дома сиди».
Мне не сиделось: звенела луна, стрекотала в траве всякая прыгучая мелочь, лес жил свою жизнь почти за нашим порогом, перешептывался и мигал огоньками в чаще. В лесу не было смерти, – а коли и была, то не за просто так, а сразу перетекая в другую жизнь. Впрочем, и любви там тоже не было, – всяк был сам за себя.
Я прислонилась к стене хаты – теплой, сонной, отдающей последние крупицы застоявшегося в щелястых бревнах солнечного света. За стенкой были сны, песнь сверчка и глубокое людское дыхание, а тут, снаружи дышал только ветер да я – еле слышно… Издали, от лесного ключа чуть слышался плеск воды и стук валка: иное ухо не уловит, да не мое. «Не ходи к ключу до свету, – говорила бабка Магда. – Ночной прачкой становится та, что утопила свое дитя, а потому чужое дитятко ей что бельмо на глазу…».
Чужой силе навстречу не ходят, – учила меня бабка. Мы кружим против течения, и смерть смотрит на нас из глубины. Мир не будет к нам добрым: у нас есть враги, что не страшны другим, и друзья, что другим неведомы.
Тихо-тихо: луны нет, сверчок за печкой, валок у ручья, шепотки в чаще, чьи-то сны, чья-то судьба, монетка упала на ребро и катится, катится вдоль…
– Кветкаааа…
Я распахнула глаза. Белая рубаха висела на опушке меж двумя деревьями – высоко, выше человечьего роста. Я вскрикнула. Дернула дверь, – та не поддалась.
– Я по душу твою пришел, Кветкааа. Сглазила меня до смерти – теперь отвечай.
Белое пятно плыло ко мне, и я не чувствовала в нем ничего живого. Рубаха, надетая на воздух, раскинутые рукава.
– Кровушки твоей отведаю…
Я не дослушала – бросилась бежать прочь, дальше по дороге, к лесу. Свернула на тропинку, впотьмах перепрыгнула кочку… Выворотень словно сам бросился под ноги, я упала, вцепилась в какие-то листья, но не удержалась и покатилась вниз, в овраг.
– Кветкааа, – донеслось издали. – Кветка, ты где?
Перед глазами, что успели притерпеться к лесной темноте, мелькали кусты – черные на темно-сером. Я стукнулась головой о землю, увидела яркие искры перед глазами, – и стало совсем темно.
-----------------------------------
*Не баян, а классика, не отсебятина, а аутентичные заговоры и ритуальные действия)
**Сильно искаженная апокрифическая легенда о споре апостола Петра с Симоном-волхвом.
Глава 20. ЖИВАЯ