Темной ночью новолуния или пасмурной ночью осени, когда нет нужды запирать ставни, чтобы заснуть, сон бывает глубок и спокоен. Самые лучшие новолуния в году случаются после жатвы, когда воздух, двигаясь над садами и нивами, настаивается на добрых запахах доспевающих яблок и спелого зерна. Самые лучшие сны – на второй или третий день, когда луна видится тонкой полосой на краю темно-пепельного диска и звенит робко и печально, как колокол в дальней деревне. Еще лучше – когда полночи накануне проведены в наблюдениях: уникальная позиция планет, встреча Венеры и Юпитера, прекрасной дамы и грозного короля, когда один кланяется другой с противоположного конца неба. Лучшее время для того, чтобы забыть о том, что ты – не совсем ты, и дом твой – не совсем или не только дом, чтобы поверить, что наш мир наилучший из миров, а то и вовсе единственный. Что все идет своим чередом, так, как надо, а если и не так, – то изменить этого никто не в силах, мудрость в смирении и спокойствии. Сонный мир и мирный сон, добрая усталость, недолгая память…
Напев вплетался в сон, как серебряная нить в кружево, мелодия из тех времен, когда он больше спал и меньше думал. У молодой графини, бедной страдалицы, и голосок был под стать – глубокий, печальный и негромкий, как колокол кладбищенской часовни, он шел вразрез с немудрящей песенкой, которую она когда-то пела своему последнему ребенку.
– Мальчик мой закроет очи,
Верхом сядет на конечка
И поскачет вдоль лужочка, -
А конек тот спит…*
Могучий конь ждал в тумане у ручья, посередь мокрой низинки, что заросла плакун-травой, – чернее черного хоть в утреннем свете, хоть в новолунном мраке. Силуэт всадницы на фоне спящего леса – тонкая фигурка, будто вырезанная из бумаги; отсвет текучей воды на лице, белые кисти рук, огромные, как звездное небо, глаза…
– Полон луг цветов-ромашек,
Звонких пчелок и букашек,
И ромашки спят…
И букашки спят…*
Ручей, широкий и сонный, полдороги до замка, а выше по его течению – чаща, валуны и заросли папоротника. Камни поперек русла и вода на перекатах, скальные обломки, ели и черничник по берегам.
Босые ноги, быстро переступающие по прошлогодней хвое, – бесшумные шаги маленькой ведьмы. Хмурый взгляд, устремленный под ноги, миска с ягодами в ее руках, фонарь в другой, – с чего она решила собирать чернику за полночь? Три удара сердца, – и девочка, перебежав ручей и ухитрившись не оскользнуться на валунах, удаляется в глубь леса, и свет фонаря пропадает меж деревьями…
– У девицы голос звонок,
Сладких ягод короб полон,
И черника спит…
И девица спит…*
Плеск воды по камням. Тощая женщина – простоволосая, в белой рубахе до пят, лица не видно из-за свисающих спутанных прядей, – наклонилась к ручью, в ее руках мокрый тряпичный сверток. Удар свертка о камень, тихий безумный смех, края развернувшейся ткани плывут по воде… «Мать, убившая младенца, становится ночной прачкой. Она беспрестанно бьет и скручивает в воде что-то похожее на мокрое белье, но если приглядеться, увидишь: в руках ее труп ребенка» **…
– К черным скалам путь недолог,
Только искры от подковок, –
Скалы тоже спят…
И подковки спят…*
Страшные сказки: молодая графиня знала их много. «Ночная прачка может скрутить любого, – ей это что тряпку выжать. Не тревожь прачек, когда они полощут белье на ручье, не то вместо пеленки погубленного дитяти в руках одной из них окажется твоя рубаха, и лишь когда из нее поплывет по воде кровь… Красная вода будет последним, что ты увидишь, плеск ее рук по воде – последним, что ты услышишь…».
Страшная женщина оставляет сверток на прибрежном мху и идет вдоль русла ручья, потом сворачивает в лес, оставляя плеск воды за спиной. На камне у бережка лежит миска с раздавленной переспелой черникой, и сок ее капает вниз, как черная кровь…
– Под скалой журчит водица, -
Ей одной в ночи не спится…
На руках твоих водица…
На руках моих девица…*
Прачка нагнулась, ухватила под мышки тело, лежащее среди папоротников, поволокла. Тело девочки в серой домотканой рубахе, белеющее в темноте лицо, босые ступни и тонкие запястья, безвольно волочащиеся по земле и листьям… Женщина протащила ее до середины овражка, где бежал по камням ручей, уронила поперек русла. Юноша ясно видел потемневшую от воды рубаху, знакомое лицо, уткнувшееся в мокрую траву, косы, что двумя рыжеватыми змейками поплыли было по течению, но потом упали вниз, отяжелев от воды.
– Ляг, мое золотко, ляг и засни, – проскрежетала прачка. – Милые глазки скорее сомкни.