Одна ее ладонь легла на мокрый рыжий затылок, другая перехватила поперек горла: одно движение, и…
Молодой граф вскочил, вырываясь из жуткого сна, замер посреди комнаты. Последним обрывком видения, что мелькнуло перед глазами, была отшатнувшаяся в темноту фигура ночной прачки. Нет, она не успела повернуть руки – отдернула, словно обжегшись… Кажется не успела, и теперь удалялась вдоль ручья странной дерганой походкой, оставив тело девочки лежать в воде. Живое, но стремительно остывающее тело с рыжими косами, тогда как разлученная с ним душа, что выпорхнула вверх, брела и не видела выхода....
Пару мгновений спустя эхо, поселившееся в пустых коридорах старого замка, повторило быстрый топот ног вниз по лестнице.
***
Там, в моем беспамятстве, были зима, ночь и белое поле, края которого терялись в белесой дымке. Оттепель – время, когда снег, подтаивая, становится водой, вода выдыхает туман, а туман, оседая на землю, снова делается снегом. Я брела по этому полю куда глаза глядят: впереди была беда и сзади тоже, и по сторонам, и спрятаться негде. Было зябко и мокро, одежа словно бы пропиталась туманом, в худых сыромятных поршнях при каждом шаге чавкала влага. А снег все подтаивал, из-под него выступали черные края прошлогодних борозд – неровные, с пропусками… Словно буквы в той книге из сна. Книге, где я шла поперек начертанного.
Меж ключиц нестерпимо жгло. Я помнила: совсем недавно там был мой оловянный крестик, что в купальскую ночь прирос к телу. Крестик, который бабка Магда, шепча заговоры, попросту срезала одним движением ножика вместе с лоскутом кожи, а потом, завернув в тряпицу, припрятала от греха подальше. Рука сама собой потянулась за пазуху. Пусто: ни оберега, что дарила молодому барину, ни серебряного креста, что он дарил мне, ни даже шрама.
Не разглядев впотьмах очередной борозды, я запнулась и рухнула на колени… Только это была не борозда – могильный холм, земля на котором так же раскисла от талого снега, как все кругом. Буквы, начертанные на холмике, однако, были видны: строка и еще строка, самая первая буква – высокая и острая, как церковный шпиль, вознесенный вверх, рвущийся к небу… К небу, в которое можно сорваться.
«Быть может, вся жизнь – это книга, а то, что мы делаем, пишется чернилами по бумаге, – тихо произнес в моей голове голос молодого барина. – Я научу тебя грамоте, дитя». «Он не жилец, – шепнула бабка Магда. – Только молчи об этом». «Что его здесь удержит, когда Господу на небе святой понадобится?» – Зденек осенил себя крестом.
На моей шее ни креста, ни оберега… Слишком поздно? Все, что я делала, было напрасно?!
Я вскинула голову к туманном низкому небу. Чего я ожидаю, чего? Что он взял мой оберег с собой? Что капля моей крови все еще живет между жилок заговоренного дерева и засветится искрой среди клубящихся облаков, – тайным знаком, последним приветом?
Да только я не увидела никакой искры, – потому что увидела Ее.
***
Выбраться из замка было тривиальной задачей. Заставить сторожа дядьку Войтеха открыть ворота и опустить мост? Он начнет спрашивать, перебудив всех обитателей замка, а время не терпит. Потому – открыть запертые на засов ворота, ведущие из внутреннего двора по-прежнему неприступной твердыни в сад, разбитый под горой, у наружных крепостных стен, от которых нынче осталась лишь пара башенок. Он проделывал это не раз, а в ту купальскую ночь прошел его буквально во сне, ничего не запомнив…
«Возьмите оберег, барин, – звучал голос девочки, что привыкла бродить ночи напролет по лесу и, похоже, добродилась до беды. – Он станет камешком в плотине...». Камни вдоль ручья, где она лежит, остывая. Ее крест под его рубахой, языческий оберег, – а он, болван, так и не осмелился отнести его в часовню. Зато его серебряный освященный крест, быть может, отогнал ночную прачку... Да-да, надейся!..
Сбежать вниз по каменной лестнице, проложенной по уступам скалы, промчаться мимо клумб, шпалер, видящих десятые сны деревьев, блестящих стекол оранжереи. Башенки, меж ними ограда из высоких острых пик, за нею ров, полный воды, – перелезть на ту сторону по стене башенки, благо в старых камнях полно трещин. Способ, что годится для лета или, наоборот, морозной зимы: ров – четыре локтя глубиной, семь шириной. Можно было бы изготовить шест, чтоб перепрыгивать его в таких случаях, упираясь в дно, но разбежаться здесь негде, – решетка вплотную. Потому – скинуть кафтан, свернуть в тугой узел и поднять над головой, – ей нужна сухая одежда; а дальше частью вплавь, частью вброд, а штаны с рубахой на ходу высохнут…