Отвар горчил даже сквозь мед и просился наружу из сведенного болью нутра, однако я послушно выпила все, что было в ковшике. Бабка смотрела ласково.
– Баб… – я наконец решилась. – А кого ты хотела… отдать? Себя?
– Меня-то как, милая? – старая ведьма скривила губы. – Меня дух не отпустит. Парни старшие в работе нужны, а Томаш и даром в обмен не годится, толку с него, разве что довеском… Марушка одна и остается: сильная она, лакомая, хоть и немая.
Я поперхнулась горькой от трав и нутряной желчи слюной.
– Ты… Ты отдала бы ее… этой?! Мою маминку? Дочку свою?
– Коли придется, – и ты отдашь, – сурово сведя брови, молвила бабка. – Моли Пресветлую, чтоб не пришлось. Давай-ка, поспи, дитятко… Ты нынче счастливая у нас. Кто от гибели на воробьиный шажок прошел, за краешек глянул, – тот заживется. Слушай…
Она снова пробормотала что-то неслышное, а потом начала:
– Была одна девушка. Выдали ее замуж, родила она ребеночка, да и померла родами. Муж поплакал да стал как-то жить, а только заприметил он, что днем дите плачет, ночью спит, а поутру сытое. Вот и взялся он разок проследить. Одну ночь не выдержал, заснул под утро, другую… А на третью ночь видит: дверь открылась, хоть и на засов была, заходит его женка в том платье, в каком схоронили, – и к люльке. Наклонилась, – и потекло с ее грудей молоко, а дите знай роток подставляет. Муж вскочил, бросился к ней, а она посмотрела грустно и пропала. Глядит мужик, – а младенец остыл уж, только пена белая на губах*. Через неделю и сам мужик помер – с горя, говорят. А не лез бы дурень не в свое дело – был бы живой и с дитем!.. Ты думаешь, Кветка, твоя мать сама б за тебя не пошла, а? Мать с того света на этот пойдет и обратно, а только иной раз и матери выбрать надо – на тот или на этот…
– А дальше, баб? Они все упырями сделались?
– Кто ж знает? Не всяк мертвец кровь пьет, так-то. Вот и барина твоего матушка…
Я не дослушала – снова потянулась в сон: видать на меду были сварены сонные травы.
***
«Кто зарежет без ножа и убьет без топора?» – знакомая с детства загадка. Как известно, лишь одному человеку на свете удалось победить смерть ее же оружием – тому, чей распятый образ был сейчас перед ним. Лишь одному – и то оттого, что он – Бог? Впрочем, как гласит молва, с нею можно договориться. Именно за этим молодой граф последним из семьи задержался в замковой часовне.
«Один бедняк, к которому никто не хотел идти в кумовья, поклялся, что позовет в крестные своему сынку первого встречного, – шептал ему тихий голос, тот же самый, что пел песню в его сне. – Но случилось так, что первым он встретил на дороге Смерть. Потом, когда ее крестник вырос, она открыла ему тайны, указала на нужные травы, но взяла с него уговор: коли встала она у больного в ногах, то дай ему свое снадобье, но коли в головах, то человек умрёт…». Помнится, целитель обманул Смерть, когда пришел черед умирать ему самому**, так чем мы хуже, – особенно если есть посредник?
Никогда ранее он не искал встречи с Дамой специально. Быть может, ей было даже обидно его невнимание, кто знает? Что ж, он был единственный сын, последний выживший, избалованный вниманием родственников. Впрочем, он мог с чистой совестью признаться себе в том, что, чувствуя перед ней вину, он с некоторых пор тяготился ее обществом.
Осеннее солнце проникало в часовню через витражную розу, в цветных лучах плясали пылинки, а юноша все ждал, не начнет ли по углам, как бывало, сгущаться странный туман. К счастью, Дама не обманула его ожиданий.
– Ты молишься ровно на том же месте, где стоял гроб твоей матери, – раздалось за спиной. – Молишься за маленькую крестьянку, сжимая в кулаке ее языческий крест. Надо же, как быстро ты… изменил предпочтения!
Он обернулся. На сей раз на ней было то же платье, что на парадном портрете, – алое с парчовыми вставками и лифом, расшитым самоцветами.
– Скажи, это правда? – начал юноша. – За то, чтобы иметь возможность сюда являться, вы… выполняете поручения?
– Хммм, – она улыбнулась. – А как, собственно, ты думал, мой мальчик? Что со всем этим, – она развела руками, – возможно справиться в одиночку? Времени вечно мало, – даже если живешь вне его: ведь здесь, для вас, оно движется. Да, не совсем так, как думает большинство: время – нелинейная функция, ты ведь помнишь, что это такое?