– Помню, но меня интересует не это, – молодой граф упрямо нахмурился.
– Хорошо, ты понял верно, – Дама развела руками. – Толковый исполнитель, управляющий поместья, викарий прихода и так далее. Собачья должность, но выбирать не приходится. Во мне слишком много человеческого, ты заметил?.. В конце концов, даже Господь Бог, который есть абсолютная любовь и вечное творение, явил себя через человека, что в итоге страдал и умер не хуже всех прочих, – и это был славный способ лучше понять людей. Почему же обратная ему сила и закон должны действовать иначе?
Юноша кивнул, видимо, успокоенный ее ответом, и лишь тогда обратился с просьбой:
– Я хочу попросить тебя за мою названную сестру… Зачем она той силе?
– О, вот мы и перешли к сути, – Дама сложила на груди красивые руки; на безымянном пальце левой сверкнул перстень почти черного граната, ударив по глазам лучом нестерпимо-яркого отраженного блеска. – Допустим, не зачем: просто так сложилось. Сотни крестьянских детей ежегодно находят страшную нелепую смерть в лесах. Проще простого утонуть в реке, заплутать в чаще, сломать шею на крутом склоне, сделаться добычей диких зверей, призраков, – а иногда и людей, что бывают гораздо ужаснее и тех, и других. Вполне заурядная трагическая случайность. А иногда и не случайность, а воля родных: сказки о мачехах, выгнавших падчерицу или пасынка на мороз, возникли не на ровном месте. Да что далеко ходить, живое подтверждение живет в этом замке: ты же помнишь мальчика, воспитанного при конюшне, как там его?
Молодой граф помнил: в год смерти его матери барон Фридрих и его ловчие нашли в лесу ребенка, покрытого страшными коростами. Никто не знал, как оказался маленький, еще не умеющий ходить, мальчик в той чаще посреди ноября: кто-то со смехом поминал лесной народ, кто-то грешил на цыган. Ребенок был привезен в замок, спешно окрещен, чтобы невинная душа не досталась пеклу, и поселен при службах. Сердобольная кухарка Эльжбета внимательно выслушала знахарку Магду, госпожа Венцеслава приплатила жене конюха за лечение сиротки и заказала в большой церкви в Домажлице молебен за крестника господина барона. Знахарские снадобья ли помогли или молитвы, но мальчик выжил, вырос, и теперь у семейства был еще один юный слуга, по виду – настоящий цыган.
– Вытащив одного, можно потерять другого, так уж устроен мир, – продолжила Дама. – Или другую. Можешь спросить эту маленькую дикарку о равновесии. Впрочем, ее бабка теперь не подпустит тебя к ней ни на шаг, попытавшись все переиграть…
– Пусть, – упрямо кивнул юноша. – Жива – это главное.
– Ты даже не спросишь, почему?
– Подозреваю, что во мне видят опасность, – он пожал плечами, словно объясняя очевидное. – Открытую дверь, из-за которой тянет потусторонним сквозняком и может явиться… всякое. Я попрошу вас об одном: не приближайтесь к ней.
– Хорошо, – Дама улыбнулась. – И что же взамен? Прости, я привыкла это спрашивать.
– Что угодно.
– Как и положено высокородному юноше, ты совсем не умеешь торговаться, – она усмехнулась. – Это неинтересно, в конце концов. Хорошо, мой мальчик. Я отступлюсь – без условий, просто из любви к тебе. Быть может, потом напомню. До встречи.
Дама махнула рукой, шагнула к витражному окну и исчезла в цветных лучах.
***
«Занятий сегодня не будет, – сказал он часом позже господину Бертье. – Мне надо проведать больную». Француз-гувернер пожал плечами: он уважал увлечение медициной, но не понимал подобной благотворительности.
На сей раз молодой граф покинул замок как положено сыну сеньора: в богатой одежде, верхом, через ворота и подъемный мост. Работы в полях были окончены, озимые посеяны, убранные хлеба сушились на токах перед молотьбой. Встречные крестьяне кланялись, уступая ему дорогу, солнце отражалось в лужах и на мокрых паутинах, растянутых на придорожной полыни, мир казался лучшим из миров.
Когда он, не веря своим добрым предчувствиям, вошел в убогую хату, маленькая ведьма сидела на сундуке рядом со своей немой матерью, свесив босые ноги, и радостно улыбнулась ему навстречу. Молодой граф кивнул ей под неодобрительным взглядом старой знахарки и ушел, оставив на столе тугой кошель с деньгами, а на лавке у входа – мягкую рысью шкуру, прошлогодний трофей барона Фридриха, до того украшавший стену в большой гостиной.