– Помолитесь за них, святой отец, – сказал граф Христиан капеллану. – А лучше отслужите заупокойную мессу.
– За еретиков? – возмутился священник, которого колотила дрожь – то ли от непривычно долгого стояния на холоде, то ли от обычного для мирянина, но непозволительного духовному лицу, страха перед мертвецами.
– За всех павших, как велит христианское милосердие, – вздохнул хозяин замка. – Честных католиков здесь полегло гораздо больше, – и вряд ли кого из них хоронили. После того, как в нашей округе разбили четвертый крестовый поход против гуситской ереси, в этих лесах еретики несколько дней добивали тех, кто не успел уйти через перевал в Баварию. Пусть эта могила и эти останки будут для вас… своеобразным памятным символом.
«Мой сын видит мертвых, – печально думал он. – Иначе как объяснить то, что он не прошел мимо этих уцелевших костей? А сколько их здесь еще – не уцелевших? Тысячи? Десятки тысяч?Если бы я только мог перезахоронить или отпеть всех, кто нашел здесь тяжелую смерть за истекшие столетия… Прости, мой сын, я не в силах избавить наши леса от призраков – даже ради тебя».
Граф сложил руки в молитве, однако из сердца рвалось совсем иное:
«Как жаль, что мои знания и моя вера не сделаются мостом меж моей душой и твоей. Как жаль, что они не уберегут тебя, мой наследник… Сын Ванды из Прахатиц».
***
Зимой леса укрылись снегом, ручьи – льдом, лешие спали под выворотнями, водяной забрался в тину, а мысли деревьев стали тягучими, как их сок, и медленными, как кружение снежинки в безветрие. Земля, которую не продолбить и киркой, надежно прятала тайны.
Деревенские старушки старались не умирать зимой, чтобы не заставлять мужиков рыть смерзшуюся землю на кладбище. «Много чести мне, старой, – думала каждая из тех, что привыкла служить своей семье. – Дотяну до весны». Впрочем, старики стеснялись меньше, да и небольшой, но надежный, урожай детских душ (Бог дал – Бог взял) смерть собирала всякий раз без трудностей: к марту подъедали припасы, а зимы были который год лютыми. «Свадьба в мае – невеста в гроб», – говорили у нас. Невеста, может, и оставалась жива, но первенец, померший в зиму, был обычным последствием такого необдуманного поступка, и, хотя привычные к потерям крестьянки даже тужили смиренно, но чтоб творить такое нарочно?.. Всем было известно, что зимние младенцы заживаются на свете реже летних. С этими не церемонились: хоронили в подклетье, едва окрестив.
– Не всех успевают поручить Господу, – говорила мне бабка Магда. – Христос милосерд, он примет любое дитя, но таким проще заблудиться, не добредя до неба. Не всех и хотят нести в церковь, но о таких разговор особый. Говорят, у одной бабы в Кладрубах родился младенец без рук и без ног, которого забоялась повитуха, а кнеж не стал крестить, потому как мать пожалела на уродца монетку, а потом вынесла из хаты на мороз. С тех пор он летает с вьюгой и стучит в окошки носом или лбом: ищет мать, которой нынче в пекле бока припекают… Потому я и оставляю в самую стужу за порогом корочку хлеба или ложку каши. А ты, Кветка, не смей и носа наружу казать по темноте, покуда твой краешек еще близко. После Масленицы выпущу, как Зиму на огне спалят.
Я пряла, перебирала травы и глядела в окошко, – настоящее стекло было только на одном, а потому его не запирали ставнями. Свет прорывался в избу сквозь диковинные льдистые листья и завитки, за которыми мир кругом был вовсе не виден. Говорят, где-то, да не у нас, на морозном стекле проступил лик Святой девы, а где-то – рожа черта с рогами, здесь же ничего занятного не ожидалось. Жизнь сжималась до размеров нашей хибары – от сундука до лавки у окна и от печи до дверей, и лишь изредка – до хлева, бани и плетня, за которым чуть поодаль маячили строгие темно-зеленые в белом ели и пихты.
Было ли что-то за этой зимой, до нее или после? Мои плечи укрывал нарядный кожух из рысьей шкуры: мать пошила из подарка молодого барина. То, что именно он принес меня в избу из лесу, я узнала от Томаша, который и показал тогда мне, глупой, «упыря» – рубаху на длинной палке с перекладиной. Братец едва не погубил меня, за это бабка чуть не убила его самого, – чего уж тут злиться? Однако же, разболтать обо всем он, понятно, успел всем и каждому: надо думать, про то, как молодой граф вытащил меня, «от панов подарочек», из воды, уже успели потрепать языками.