От смерти его спасли некоторые уникальные особенности анатомии. «Ты непростой человек, сынок, – говорил ему старый аптекарь, что учил его, тогда совсем молодого, азам алхимии. – Когда-то именно так отбирали в обучение детей, способных к колдовству, – по знакам. У некоторых бывают лишние пальцы или глаза разного цвета, а у тебя сердце расположено справа. Надо думать, дело не только в этом: ты – отражение того ребенка, который должен был родиться у твоей матери, но два мира перепутали вас и поменяли местами».
Владелец замка на горе не знал об этом, а потому нанес удар как положено: со спины в левое межреберье. Оберегая таким способом тайну своей крепости, рыцарь не хотел строителю подземного хода лишних мучений и наверняка рассчитывал на милосердную мгновенную смерть. Он просчитался.
«Наука невозможна без магии, – так говорил аптекарь, и яркое солнце, висящее над площадями и каналами великого города, выпускало острые стрелы лучей в запыленное окошко из дорогого стекла. – Таков закон жизни. Когда-то люди превзойдут в науке сами себя: поднимутся в небо, увидят мельчайшие частицы, слагающие материю, и цепочки, из которых плетется жизнь. Сталкивая частицы и расплетая цепочки, они будут думать, что занимаются познанием или ремеслом, – но это будет магией, сотворением чего-то из ничего». Бредя подземными коридорами, мастер понимал правоту учителя, но понимал также, что если наука не обойдется без магии, то магия без науки – запросто. Особенно такая магия, как здесь, – стихийная и неразумная, не совсем человеческая в своей иррациональности. Или даже совсем нечеловеческая…
«Я все равно умру здесь, – думал мастер Тревизано, продолжая брести куда ведут ноги. – Я не вижу выхода, а потому истеку кровью, пытаясь его отыскать. Это подземелье водит меня, ведь оно явно магическое: я видел узоры на стенах, и я чувствую его странную ауру. Не проще ли сесть, закрыть глаза и забыть все, что было?». Он шел – вопреки всякой логике… Перед глазами плыли цветные пятна, в ушах звенело, – мозг плохо снабжался кровью и потихоньку отказывался ему служить. Вспышки света, кляксы тьмы на фоне тьмы, а где-то там или здесь, в прошлом или в будущем, на стене горит факел, и другой узник – совсем молодой, тощий и черноволосый – оборачивается к нему. Смотрит горящими глазами прямо в душу. Вскидывает на плечо свою виелу и ударяет смычком по струнам…
Силы покидали мастера, боль усиливалась, – а за нею терялись и ночное зрение, и мысли, и сам, казалось, разум. «Избавь меня от мук! – взмолился он неведомо кому. – Забери мою душу, но не продлевай мою агонию!..» В этот миг он услышал голос из глубины и пошел к нему.
«Будь ты проклят, владетель замка Ризенбург у баварской границы, – таковы были последние мысли узника, сформулированные в виде слов. – Проклят скалами и подземными водами, пещерной тьмой и моей смертью…».
Дальнейшие слова ему не понадобились.
***
Почувствовав на себе пристальный взгляд, молодой граф поднял голову и положил на стол карандаш. Точнее, оба карандаша: один спешно выводил линии, ведомый смутными и прерывистыми, как вспышки маяка в ночи, остатками чужой воли, другой добавлял детали, сверяя их со своими представлениями и предположениями. Юноша улыбнулся: времени хватило впритык и, кажется, никто ничего не заметил.
– Отдыхайте, господин граф, – улыбнулся мсье Бертье, – даже ваши крестьяне в эти дни будут валять дурака и веселиться. – Завтра воскресенье, а там и Mardi gras*. Языческие традиции, одобренные христианами: новая весна, новая жизнь… Я слышал, ваша тетушка пригласила в гости кого-то из соседей, так что и вам выпадет немного светских развлечений…
Ученик возвел очи к потолку и изобразил на лице крайнюю степень страдания: со светскими развлечениями у него с детства не заладилось.
***
Аккурат во вторник перед Пепельной средой меня освободили «из-под стражи». По селу таскали плуг, запряженный «лошадью» – двумя парнями под сшитым спереди лоскутным одеялом: первый держал набитую из мешка «лошадиную голову» с кочергой вместо шеи и гривой из пакли, второй время от времени встряхивал продетым сквозь «шкуру» таким же хвостом. Рядом шли ряженые – «медведь» в меховом тулупе плясал и пытался хватать в охапку зазевавшихся молодок, «цыган» в яркой рубахе пел колядки и просил угощение, «жид» с носом из теста собирал дары в мешок и жаловался, что мало, нарумяненная «баба» качала сверток с поленом и пискляво подпевала цыгану. Девушки с соломенными венками на головах несли за плугом корзинки с песком, которым «засевали» борозду на снегу, – впереди всех красивая румяная Ленка в пестром платке.