Я все же выдернула руку из его руки, – мальчишка как и не заметил. Кругом не было пусто: в ближайшей хате горел огонек, лаял пес, от корчмы неслась музыка, какая-то парочка брела поодаль следом за нами. Вдоль по улице странной чуть подпрыгивающей походкой шел какой-то мужик… Нет, не просто мужик!
– Зденек! – я бросилась к нему, схватила за рукав. – Проводи меня до дому!
Рот дурачка дернулся вбок, он скосил глаза на Губертека, снова молча дернулся – на этот раз всем лицом… Губертек глянул на все это, помахал мне рукой и отстал.
***
– Ну, нагулялась, бедовая? – усмехнулась бабка Магда, когда я переступила порог. – Воля пуще неволи? Чего ранешенько-то?
– Так… – ответила я. – Парни дураки какие-то. Про то, что меня барин из лесу принес, – уж все знают, смеются. А Ленка говорит, что раз меня во сне никто через мост не перевел, то, мол, не зевай, крутись-вертись, авось кто глянет…
– Да пустое это, – бабка погладила меня по голове. – Нынче разок через мостик переведет, а потом всю жизнь ему за это кланяйся, ага. Веретено кружит, – и ты кружишь, что тебе надобно, – то сама берешь. Раз уцелела, то потом и посильнее меня будешь. Ничего, даст Господь, пролетят деньки, – станешь еще краше Ленки своей, а уж силушкой тебя Бог не обидел. Будешь невеста всем на зависть…
– Да на что оно мне? – я нахмурилась.
– На то, что жизнь такая, – ответила бабка. – Пока ты девка, – ты не ведьма, а полведьмы. А целой станешь, когда… хааа… целой не будешь. Не боись, против воли не сговорю тебя: нам, ведьмам, нельзя без воли. Ты у меня видная, знай выбирай.
Я опустила глаза. Разговор бабки не шел вразрез со словами Губертека: зачем я еще нужна?
– Родишь – опять силу подрастеряешь, станешь, скажем, на три четвертушки, – продолжала бабка. – Потом опять пообвыкнешься, а там, глядишь, и мне срок подойдет. Мне с тобой и помирать не страшно.
Я слышала много раз: перед смертью ведьма должна передать духа, что сидит у ней на загривке. Передать не абы кому, а другой ведьме, только пустой: на простую бабу он не перейдет, а потому нет для ведьмы худшей доли, чем родить только сыновей или увечную дочь вроде моей матери.
– Не у всех ведьм есть свой приживник, – говорила бабка, – но у которой есть, – та сильнее и живет дольше. Откуда он взялся? А кто ж его знает, очень уж давно это было… Но пока я не отпущу его, он не даст мне помереть, будет вытаскивать, покуда во мне есть хоть одна живая жилочка. Он же не может без людей, а умереть ему страшнее, чем нам, – ведь для него нет неба. Ведьма, что не смогла передать духа, умирает тяжело: порой бьется так, что разламывает все в избе или убивает любого, кто подвернется под руку. Все потому, что в ней две боли и две смерти, и одна дерется с другой. Если кто хочет извести ведьм в своем роду – от дурости или от набожности, – то оставляет старую ведьму умирать в запертой хате, и потом не подходит к покойнице: просит попа почитать над ней, а мужиков – связать ей руки, вбить кол в грудь, а меж зубов положить камень. Только порой она и в гробу колотится так, что крест падает, и домовина ломается.
Бабка помолчала, переводя дыхание.
– Нет смерти страшнее и ненадежнее, а потому таких, как мы, раньше жгли, не дожидаясь: чтоб наверняка, чтоб дотла, – и прах по ветру. А только они жили и в огне – до последнего. Потому как вырастешь, то постарайся родить дочь, чтобы было кому принять твой подарок. Хорошо сделать это, когда твое тело станет изношенным, как старая тряпка – навроде моего. Потому что, передавая приживника, умираешь быстро: тело отвыкает жить без него, а то, сколько ты протянешь после, зависит от твоей телесной могуты…
«Вот зачем я бабке, – понимала я, горько вздыхая. – Чтоб ей самой помереть спокойно, и чтоб ведьмы в роду не переводились. Вот лишь за этим она меня и бережет… Врагов бы моих так берегли!».
***
– Как угодно, Альберт, но это уже за гранью любых приличий! – госпожа Венцеслава решительно вошла в комнату, едва постучав и даже не дожидаясь ответа. – Всякому занятию свое место! Госпожа фон Штольц и ее дочери были удивлены твоим демаршем, и у меня с трудом получилось сгладить впечатление…
Ее племянник сделал непроницаемое лицо и сцепил ладони в замок. Господин Бертье за его спиной развел руками: что я, мол, мог сделать? «Хорошо, что не успел раскурить трубку, – подумал он. – Как чувствовал…».