– Да мужика она моего уводит! – женщина заломила руки. – Сучка вдовая, своих зарыла, так на моего пасть раззявила. В поле-то барском все поближе держится, юбки подоткнет, ворот развяжет, а как его завидит, – так и давай к борозде наклоняться... Что задом к нему, что передом, – всяко срам выходит! А он чего, мужик – известное дело. Сучка не захочет…
– Так мужик он у тебя или кобель подзаборный, а?! – рявкнула бабка. – Коли кобель, то не Ярмила, – так другая сойдет. Или ты полсела извести вздумала? Хватит, говорю. Хошь – присушу его к тебе, а хошь – хомут накину, чтоб из стойла ни шагу…
– Так чего ж мужика мне портить? – снова начала пришлая баба. – Ты ее, Ярмилу, спорть…
Бабка Магда глядела молча. Женщина осеклась, не договорив.
– Стало быть, в Яхиме твоём мне и портить нечего, коли так, – сплюнула бабка. – Давай монету, да садись узлы плести. Я уж накину так накину, и тебе полегче.
– А не помрет? – женщина смотрела подозрительно: яриться-то она ярилась, но для себя соображала.
– Так я не на сердце хомут-то, – усмехнулась бабка Магда. – Пониже маленько. Ну, делаем?
– Делаем, теть Магда, – махнула рукой женщина, – давай, чего уж.
– Смотри на ходу не раздумай. Садись, говорю, как раз до утра успеть.
Бабка забрала протянутую монетку, пошарила в корзине в углу и вынула ей черный клубок шерстяных ниток. Отмотала, отмерила рукой, пошептав, перекусила клыком, протянула длинную нитку бабе:
– Сама вяжи на своего мужика да за мной повторяй. Раз – на луг пойду… два – покличу змею… три – чтоб ползла… да на четыре чтоб стороны… пять – чтоб яду да зелья… шесть – чтоб сох да не сдох… семь – змея ползет, уползет – да запомнит… Крепче вяжи, чтоб каждый натрое!..
Бабка Магда шептала, женщина старательно вязала узлы, повторяя за нею. Кончик нити под ее рукой вился, как змеиный хвост, упруго чертил узоры по подолу.
– Давай сюда, – сказала, наконец, бабка.
Она оторвала от нити остатки, снова прикусывая зубом, разорвала каждый надвое.
– Пойдешь на перекресток и бросишь по четырем концам, поняла? Да не на тот, что у корчмы, а дальний, к лесу, где гадюки греться приходят…
Женщина передернула плечами.
– Боязно? – ведьма усмехнулась. – А неча было начинать, раз так.
– Пойду, пойду, теть Магда, – поспешно заговорила женщина. – А хомут-то как же?
– Хомут я без тебя накину. Придешь просить, – сниму, если, скажем, в церкви покается и перед тобой повинится. Только коли он за старое, – то опять все вернется, кайся или нет: змеи-то нитки заберут, под землю утащат. Земля все видит, кто, как, да на ком, – ее не обманешь… Все, иди, провожать не стану!
Когда женщина бесшумно скрылась из виду, бабка Магда набросила путы на один из кольев, что стоял при бане. На левый.
– Кидаю хомут на грешный уд, на четыре стороны, на чертово семя, змеиное племя, кого прошу, кому отдам, не я плела, – не мне отмаливать. Твоею силой, Яхим, – змеям плясать, любить, змеенят родить, на то мое слово крепко, аминь.
Бабка постояла с минуту, перевела дух, а потом, поманив меня, побрела к хате.
***
Бог весть почему, но родной дом показался мне чужим. Я села на лавке, уставившись в темноту: какой уж тут сон. Перед глазами все мелькали узелки на нитках, узелки да крестики, перекрестки да змеиные норы… Бабке, впрочем, и дела не было: она покосилась на меня, – попривыкнешь, мол, – и забралась на свой сундук, разворошив сложенные в головах тряпочки, шкурки да мешочки. Даже и крестик свой от икон не забрала. Глаза ее светились, словно гнилушки ночью на старом пне, – синевато, тускловато, недобро.
– Не бойся, – бабка смотрелась довольной, говорила весело. – Коли по уму все делать, – то бояться и нечего. Кто порчу навести просил, – тот сам пусть делает, да сам и расхлебывает, а ты помогла маленько, а дальше хата с краю. А уж узлы вязать дело нехитрое, особенно если умеючи или покажут. Иди ляг со мною, раз боязно.
Я подошла, присела, потом вытянулась на сундуке – на самом краешке. В бок что-то упиралось: бабка привыкла хранить на своей постели все, что могло понадобиться: посудины, спицы, какие-то веточки…