– Узелков и без нас полно, всяк сам себе вяжет, – бормотала мне на ухо бабка, – бывало, что и такого наплетет – ведьме впору. Слыхала, небось, что коли рубаху шьешь, и нитка ни разу не запуталась, – то тот, кому шила, помрет вскорости? Вот так оно и есть. Без узелков только петля хороша – та, на которой вешают.
Я молчала: все кругом было зыбким с непривычки. Тени перетекали в тени, дни шли за днями, а мы все пряли ниточки, связывали, сплетали, превращая путаную кудель – клочья желаний, очесы мыслей, обрывки судеб – во что-то нужное и привычное, или, напротив, новое и небывалое.
– Вот вырастешь маленько, привяжешь на узелок паренька хорошего, – ласково продолжила бабка. – Да не вскидывайся, ты его и без приворота найдешь: ведьма – она сама как приворот. Только все ж лучше маленько привязать – для надежности, чтоб глупостей не натворил, особенно пока молодой да горячий.
– Больно нужен мне с глупостями, – фыркнула я, вспомнив Губертека с его шуточками. – Сейчас еще дурака к себе привязывать, как козла на веревку.
Бабка рассмеялась так, что Томаш сел на лавке, уставился мутными спросонья глазами, потом повалился обратно.
– А где ж ты таких видала – не дураков-то? – прошептала она. – Ничего, еще поймешь, в чем сласть… Бери тогда ниточку красную, шерстяную, шершавую, накрути на безымянный палец, да связывай на четыре стороны, а пятая к тебе дорожка. Плети да приговаривай, имечко его к твоему привязывай, чтоб рука его к твоей руке держалась, нога к твоей ноге шла, голова к голове думала, а сердце к сердцу билось. А самый последний узел ниже сделай, – самый крепкий, чтоб не развязать, чтоб носить и не скинуть: на тот узелок в тебе его семя завяжется… Спи, дитятко. Все у тебя будет, все, что захочешь, – пока сила есть.
***
Полотно, тонкие нити, скрытые узелки, вышивка по краю. Приглушенные всхлипы вязли в пронизанном лунным светом воздухе. На мгновение зависали на месте, а потом всплывали под потолок, чтобы слиться с высоченными белеными балками и сделаться частью эха, что гуляет по гулким комнатам древнего замка.
– Что ты, душенька? – мужчина спросонья сел в кровати, провел рукой по голове и плечу женщины, которая тихо плакала, уткнувшись лицом в подушку.
Они были очень разными, эти двое: прелестная дама в самом расцвете лет между двадцатью и тридцатью – тонкая, с волосами цвета крыла ворона, с огромными колдовскими глазами и нравом резким, как взведенная пружина, и могучий мужчина порядком старше нее – спокойный, как гранитный валун, хладнокровный и замкнутый. В его голубых глазах, окруженных сетью морщинок, светилась тихая нежность.
– Хорошо, я скажу… – дама подняла голову и посмотрела на мужа. – Мы с тобой думали начать все сначала, да?.. Так вот… Кажется, все получилось! А теперь мне страшно… Этот мальчик тоже родится лишь для того, чтобы умереть!
– Нет-нет, душа моя, – мужчина поцеловал ее висок. – На этот раз все будет хорошо. Наш сын проживет долго-долго… Станет великим человеком. Опорой своей прелестной матери. Женится, подарит тебе целую толпу внуков…
– Мне? – дама отстранилась. На ее щеках блестели дорожки слез.
– Что, милая? – не сразу понял мужчина.
– Подарит мне внуков… – прошептала красавица. – Мне. А тебе?
– Ну… Я могу и не дожить до столь преклонных лет, – он пожал плечами. – А вообще, внуки нужнее старушкам, чем старикам, ты же знаешь.
Она робко улыбнулась и положила голову на его плечо.
– Ты будешь самой невероятной старушкой, дорогая, – продолжил мужчина, обнимая молодую жену и гладя ее черные волосы свободной рукой. – А для меня останешься вечно молодой, ведь из нас двоих состарюсь только я. Это все ложь, что старость уравнивает годы… Не в нашем случае. Подобное к подобному, я просто заберу всю старость себе.
Он словно убаюкивал женщину в своих объятиях.
– Господи… – прошептала она. – Ты такой добрый.
Мужчина молчал, прислонившись щекой к ее макушке.
– Я… так виновата, Христиан, – продолжила дама. – Ты же знаешь: Маркус и я…
– Ты просто молода, – ответил он. – Имела право увлечься. Бывает...
– Ты святой, – в ее голосе звучали слезы. – Прости меня…