– Пустяки. Спи, мой ангел. Все будет хорошо…
Дама на миг прикрыла глаза, потом снова распахнула их. Приподнялась на локте, уставившись в лицо мужа, – словно узнала или увидела нечто неведомое и ужасное…
Сон оборвался натянутой ниткой.
***
Я села, сняла с шеи дареный крестик. Нитка с изнанки, приблуда, подарочек, меня даже через мост никто не захотел перевести… Серебряную цепку бабка Магда еще тогда упрятала («Тебе же, глупой, на приданое»), чтоб не потеряла в поле или в лесу, повесив оберег молодого барина на прочный витой гайтанчик, связанный хитрым узлом.
Вот так, думала я, вспоминая сон. Это видение – настолько светлое, что кажется невозможным, и то, что говорила Ленка, – мерзкое, злое, но звучащее так правдиво… Молодой господин – последний дар судьбы, а потом я – от панов подарочек.
«Свяжи красную нитку на четыре стороны»… «Каждый имеет право увлечься»… Неужели разница между нами – всего в одном узелке?!
Не развязывая старой, я затянула на шнурке новую петлю, продернула в нее крест – раз и еще, и еще. Думая, помня, связывая дорожки воедино: шнуром на обереге, для защиты.
Он появился на пороге, когда я только затягивала узелок. Не призван и не привязан, – я не успела бы, даже стараясь. Он явился сам.
***
Несколько минут спустя мы были у лесного ключа: я уселась на старое перевернутое корыто, молодой господин – на один из покрытых зеленым мхом высоких камней.
– Вы пришли из-за этих слухов, да? – я опустила голову.
– Нет. Слухи не имеют значения, и я вовсе не из-за них поменялся с тобой оберегами. Помнишь, я говорил, что тебе надо учиться грамоте?
– Зачем? – я безнадежно вздохнула. – Нет, моя родня будет только рада: бабка выгоду не упустит, а уж отец да братья на ваш кошелек молиться станут… Да я и не пойму ничего.
– Поймешь, – граф улыбнулся. – Как тебе объяснить. Ладно, смотри сюда… Не просто смотри, а присматривайся. Так, как ты это делала в лесу, когда говорила мне про вихри.
Он соскочил с камня, наклонился к ключу и подставил ладонь под бьющие со дна струи. Я прищурилась, глянула – и ахнула. В воде его рука словно покрылась яркими голубыми искрами, похожими на цветки папоротника. Такие же живые: они отрывались, взмывали к поверхности и исчезали.
– Что ты видишь? – молодой барин обернулся и посмотрел на меня.
– Искры, – я завороженно смотрела на его руку, потом присела, опустив свою рядом, – и ее тоже облепили светящиеся огоньки, наощупь тяжелые и скользкие, как головастики.
– Я тоже вижу это именно так, – он кивнул. – Но, похоже, только я. Все дело в том, что вода, выходя из-под земли, где ее поток был сжат толщей камня... словом, она устроена по-другому, чем на поверхности. Ее частицы… более плотно связаны, а потом, когда она выходит на свободу, эти связи исчезают… Понимаешь?
– Нет… – я снова смутилась. – Вижу, что красиво, слышу, что говорите умно, а понимать – то вы уж сами. Говорю ж, я просто глупая девка. И мелкая…
– Пустяки, – его погруженная в родник ладонь коснулась моей, и скользкие огоньки стайкой взвились с наших рук, щекоча меж пальцами. – Если ты будешь не только видеть и уметь, но и знать… Да ты просто горы свернешь!
Я не стала спрашивать, зачем мне горы, понимая одно: молодому барину не было дела ни до того, что я простая холопка, ни до этих глупых слухов. Он очень удивился бы, услышав, что раз я девка, то и говорить со мной не о чем. Он не шутил со мной шуточек, не ждал от меня пользы и не искал выгод, мое дальнейшее умение сворачивать горы не было нужно ни ему, ни его семье, ни моей.
Он хотел счастья и умений для меня самой. Просто так.
Глава 28. ПРИЗРАКИ
Оглядываясь назад, я понимаю: это было самое счастливое лето в моей жизни и самое радостное время для всех нас. Мы были полны верой в светлое, по больше части – беспечны, и всегда – устремлены вперед. Были счастливы, бродя по лесам, встречая рассветы и любуясь на звезды, то молча, то говоря обо всем на свете. Мы не гадали, что с нами будет спустя годы, насколько переменит нас жизнь: в те дни молодой граф был не по годам умным безусым юнцом, который иногда видел странное, а я смешливой и любопытной его нежданной младшей сестренкой. Даже Зденек, которому вскоре суждено было превратиться в полубезумного бродягу с невнятными речами, был просто странноватым, но добрым и славным молодым парнем. Памятуя о его дружбе с барином, в деревне его особо не задирали, что явно шло на пользу: Зденек меньше боялся людей, а потому больше говорил и думал. За тем, чтобы над бедолагой не смеялись, я следила особо.