Мы немало трудились: в конце концов, мы со Зденком были обычными крестьянами, к тому же, он – единственным сыном у старой матери, а я – единственной дочкой в большой семье; да и молодой господин не сидел без дела, только что работал не руками, а умом. Его бдения над книгами и собранными коллекциями, его «естествоиспытательство», было не очень-то понятно нам, но явно имело смысл: он знал, казалось, все – от каждого камня и травинки у обочины до каждой звезды в небе, умел предсказать дождь или засуху, врачевать хвори, искать пищу в лесу и многое другое. Дни проходили в заботах и хлопотах, но все имело смысл, – и тем радостнее было вырваться наконец-то в лес.
Зденек мог запросто заходить в замок, мне эта милость хозяев была недоступна, – я присоединялась к ним уже в лесу, каким-то звериным или ведьмовским чувством находя тропы, по которым они бродят. Они были неизменно рады мне: Зденек, который поначалу пытался злиться на «ведьмино отродье», сделался совсем родным, а молодой господин… Я смотрела на него широко раскрытыми горящими глазами, как иногда смотрят сестренки на обожаемых взрослых и умных старших братьев, и безмерно радовалась, когда он соглашался слушать мою болтовню или отвечать на мои вопросы.
Когда-то раньше он выучил грамоте Зденка, – а теперь учил читать и писать меня. Разбирая надписи в красивых старинных травниках («Тебе полезно изучить трактаты о растениях, сестра моя, – из тебя получится ученая волшебница и врачевательница»), – сначала по складам, потом все быстрее, – я заодно начала немного понимать латынь. Уж очень любили ее ученые мужи: даже доктор Брумсфельд*, с которого мы начали, без конца переходил на нее с привычного немецкого. Через год я уже быстро читала по-немецки и по-латыни и знала много всякой всячины: как полезной – к примеру, отчего может приключиться грудная жаба, родимец или захват рук, так и Бог знает, для чего нужной, – вроде того, что луна кругла, как яблоко, и бродит вокруг такой же круглой земли, словно коза на привязи.
Я листала книги и иногда замирала над страницей с открытым ртом: надо же, я и не знала о таком, и бабка не рассказывала; гораздо реже – наоборот, указывала пальцем на строку и робко говорила, что это, кажется, не совсем так. Молодой барин очень уважительно относился к такому: брал карандаш и делал пометки на полях книги, переспрашивая меня (а чаще я потом переспрашивала у бабки, – и он правил заметки наново).
«Никогда не бойся спорить, никогда не бойся спрашивать, – говорил граф. – Умный ответит, а надо – и исправится, себя не уронит, а если нет, – не очень-то умный и был. Ты – лекарка, практик, твой опыт не имеет цены». «А вы, выходит, умный, так что ль?» – я заливалась радостным смехом, глядя в его красивое серьезное лицо. «Нет, – он, наконец, улыбался. – Я не знаю и десятой части того, что есть в этом мире… А миры – их много, да времени на нашу долю отпущено слишком мало. Так что, давай, Кветка, прочитай до конца этой страницы, а потом расскажешь мне, что сама знаешь».
Он тоже собирал какие-то травы (он называл это на латинский лад – гербариями), что-то наскоро рисовал (тут уж я просто замирала от восторга, когда растения словно оживали на бумаге), вел переписку с какими-то учеными людьми в дальних городах и странах и даже (я совершенно точно это знала!) – включал в письма заметки, записанные с моих слов.
Словом, в те счастливые дни я была не просто ведьминой внучкой, – а верящей в себя ученицей молодого мудреца, ученого мужа… На которого, сама того не осознавая, уже и тогда не могла наглядеться и надышаться. Этот ослепительный вихрь кружил рядом со мной, чуть задевая меня крылом, вплетая светящиеся нити в мое слабое кружение, – и я уже не верила в его гибель, и никогда ни до, ни после, не чувствовала такой чистой незамутненной радости, как в эти дни.
***
Впервые я заметила неладное одним ясным утром, когда мы втроем бродили по обрывистому берегу речки, забравшись далеко в чащу леса. В этом месте река пробила русло в толще скалы: течение изобиловало порогами и маленькими водопадами, берега были круты и обрывисты, а в тех берегах, прямо в толще камня, встречались странные маленькие невиданные твари – так давно мертвые, что уже сами превратились в камень. Собственно, ради этих уродцев мы сюда и пришли: когда-то молодой граф нашел на берегу одного из них и решил поискать еще вместе с нами.