– Гляди, Кветка, вот здесь их целая стайка, – с пяток светлых круглых телец размером с кулак взрослого мужчины торчали из скола темного камня. – Можно осторожненько оббить камень молотком и вытащить хоть одного на свет божий… Вот так. Смотри-ка, у него были щитки на спине, вроде пластинчатого доспеха, и он мог сворачиваться в комочек, со всех сторон прикрываясь броней…этот как раз свернулся наполовину. А вот ноги у них были совсем крошечными, – зато, наверно, много.
– Да это просто большая мокрица, – буркнул подошедший Зденек. – К чему они нужны?
Барин пожал плечами:
– Интересно. Тебе разве нет?
Он часто так отвечал: если ты что-то ищешь, хотя бы из любопытства, то можешь найти и то, что искал, и то, чего не мог себе и представить. А если хорошо подумал над тем, что нашел, – то можешь понять, зачем и почему все так, а не этак. Он был умен, а значит – прав.
Зденек в ответ что-то неразборчиво проворчал.
– Мне – да! – перебила я. – Мне вот жуть как нравится на всяких чуд заморских глядеть. Особенно на дохлых, когда не укусят. Вы рассказывайте, пожалуйста, мне интересно, очень-очень, а Зденек пусть в сторонке побродит…
На мою болтовню молодой барин ласково улыбнулся: дитя, мол, смешная ты, – и сердце в моей груди прямо зашлось от радости.
– А на мокриц они и впрямь похожи, это верно, – продолжил он, отодвигая свисающую с обрыва плеть переплетенных вьюнков.
На ближайшем камне, который был скрыт растениями, обнаружился яркий, словно нарисованный, отпечаток твари покрупнее: длиной примерно с мою руку, с телом как веретено и огромными лапами-клешнями спереди.
– А вот этот, я думаю, на них охотился. Это явно морская тварь, друзья мои, как и те мокрицы. Значит, здесь когда-то давно плескалось море, – видимо, во времена Потопа. Эти животные умерли, их тела затянуло в ил, – а потом море отступило, и ил за тысячи лет стал камнем… А вот здесь, – молодой барин перешагнул на соседний валун, придерживаясь рукой за скальную стенку и что-то высматривая на ней. – О Боже…
Он вдруг слепо качнулся и медленно осел на камень, держась руками за виски. Молоток, выпавший из его руки, жалобно звякнул, проваливаясь в щель между валунами.
***
Я метнулась к нему, оскальзываясь на мокрых камнях, и чуть сама не полетела в воду.
– Что… Что с вами? – я коснулась его плеча.
– Стрела из засады, – граф вскинул голову, невидящим взглядом уставившись мне в лицо. – Вот так: охотник сам сделался дичью. Они ушли, – а он пришел в себя и умирал здесь три дня. Сначала брел по течению, потом полз, потом лежал и бредил. Он не пытался достать стрелу, – но… Полный живот крови и разорванный кишечник. Сколько лет прошло, в воде даже кости разрушились, – а камни помнят его боль и его крик. Он молча кричал. Молча, в своей голове. Громко…
Он снова схватился за виски, с силой сжал руками опущенную вниз голову. Подошел Зденек, – в отличие от меня, он не выглядел растерянным и, похоже, понимал, в чем дело.
Минуты не прошло, как молодой барин расслабленно опустил руки и снова поднял голову. За короткое время его лицо изменилось, как после долгой болезни: бледное, ни кровиночки, прокушенная до крови губа и испарина на лбу.
– Да, снова, – он словно прочитал немой вопрос на лице Зденка. – На этот раз совершенно неожиданно, потому я был захвачен врасплох. И не менее чудовищное страдание, – почти как те, что были расстреляны в замке по его приказу. Простите, друзья.
Он поднялся на ноги – с явным усилием, придерживаясь за камень.
– Ты ведь поняла, Кветушка? – он повернул ко мне бледное, вмиг осунувшееся лицо. Попытался улыбнуться, – улыбка вышла чуть кривоватой. – Порой я вижу… наверно, призраков. Умершие не всегда легко покидают землю, – некоторым здесь есть за что держаться. Моя бедная матушка приходила ко мне ночами несколько месяцев после своей смерти, – я тогда был совсем мелким, но я отчетливо это помню. Она боялась меня оставить… А некоторых держит не любовь, а гнев. Или боль. Порой от них ничего не остается, кроме боли, и их крик звучит даже спустя столетия, – просто не все слышат. А кто слышит, – тот берет эту боль себе… Пойдемте обратно, друзья.