– Так на каком же оружии велся поединок? – уточнил граф. – Вряд ли я могу представить, чтобы мой благородный сын бросился с палкой на безоружного. Что было в руках у вашего управляющего?
Барон замялся. Граф Христиан выжидающе молчал, сложив на груди руки.
– Кнут, – наконец с вызовом молвил барон. – То, что у управляющего всегда под рукой.
– Хмм, и он успел пустить его в дело?
– Можно сказать, что нет…
– Хорошо, господин барон. Я приглашу сына, и он сам объяснит нам произошедшее.
***
– Простите, господин Бертье, я, пожалуй, отменю занятия на сегодня, – примерно в это же время объяснял шестнадцатилетний сын графа Христиана своему гувернеру. – Я… чувствую, что у меня вот-вот может начаться мигрень. Лучше прилягу и отосплюсь.
Он не солгал ни словом: после вчерашней драки голова гудела, как растревоженный улей. Звуки боя обладали свойством будить в нем память других людей: и тех, чья кровь бродила в его жилах, и тех, кто тянулся к нему из лесных могил, чтобы передать свои последние воспоминания и наконец окончить муки. Первые были с ним всегда, как обычно, стоя в тени и изредка выступая на свет. Память вторых поначалу оглушала, но затем постепенно меркла и таяла… Общим их свойством было одно: все они прекрасно разбирались в насильственной смерти и ее бесконечных разновидностях и были всегда рады поделиться опытом.
- Конечно-конечно, Ваше сиятельство, – закивал француз.
«Мудрость бесплодна, – возразил голос одного из других – самого сурового и беспощадного, который являлся реже прочих: словно выжидал, – если не служит делу Господа и не ведет к цели…».
Юноша не дал ему договорить, сжав виски. Улыбнулся: улыбка вышла кривой.
Наставник – преподаватель математики, астрономии и естествознания, единственный, кто еще остался в замке из трех учителей, призванных дать лучшее образование единственному наследнику старинного рода, – смотрел обеспокоенно. За годы знакомства он успел хорошо изучить нрав молодого графа и понять, насколько это странный и скрытный, хоть и невероятно способный, юноша. «Надо будет сказать Его сиятельству, – думал он, – иначе может дойти до беды». Дело осложнялось тем, что в свое время молодой граф воспротивился желанию отца приставить к нему камердинера и теперь обитал в этой части замка совсем один.
Графский наследник кивнул учителю и закрыл за собой дверь. Он все еще надеялся сохранить произошедшее в тайне. Изорванную кнутом рубаху, мысленно попросив прощения у служанок, разорвал по швам вовсе бессовестным образом, а потом отнес доброй Эльжбете. «Зашьешь, тетушка? Я оступился и скатился со склона, а там прямо куст на кусте...» – «Зашью, паныч; и отстираю, и залатаю. А вы бы все ж поосторожнее…». Длинные ссадины и рубцы, оставленные тем же кнутом, промыл водой из графина, насухо вытер и прикрыл новой рубашкой, поверх которой натянул камзол и аби, на всякий случай застегнувшись наглухо.
Оставшись в одиночестве, молодой человек посмотрел на себя в зеркало. Так и есть, глазами зеркального двойника на него глядел один из тех, кто являлся ему с рождения и, похоже, был унаследован им по праву крови, – старый, мудрый и яростный, незрячий, но видящий умом и душой. Сейчас отражение предоставляло в распоряжение другого два вполне зорких человеческих глаза, которыми он не очень-то желал воспользоваться.
«Зрение лжет, показывая врагов любезными, – тихо сказал Слепой Вождь. – Представляя их людьми, как ты. Если ты один раз пошел на поводу, – дальше будешь идти под ярмом. Я жил так, когда был молод, и чем это кончилось? Я потерял землю, сестру, жену, друзей. Обрел лишь опыт, который пригодился в нужный момент, но с той поры… Я делал что угодно, только не смирялся. Отвечал ударом на удар или бил на упреждение, а если мне пытались зайти в спину, – разворачивался, догонял и добивал. Те, кто шел против меня, были выполоты с поля как сорняки, но те, кто шел за мной, чувствовали себя частью гнева Господня, а потому не помышляли ни о выгоде, ни о наживе, ни о блуде, ни…».
Его речь прервал тихий стук в дверь.
– Простите, господин граф, ваш отец и его гость желают вас видеть…