Молодой граф молча шел рядом, и любой, кто видел бы их сейчас со стороны, поразился бы сходству старого отца и юного сына. Пожалуй, различие было лишь в масти: темные кудри и полночные глаза юноша унаследовал от матери, так же, как и странный душевный склад.
Могучая сила графа Христиана была уже на излете, тогда как его наследник еще только расправлял крылья. Юноша, как это зачастую бывает, не очень-то прислушивался к словам и мыслям отца: в конце концов, ему было кому внимать.
«Сыновья, – говорила Дама в его нынешнем сне, – не все вырастают. Не все делаются гордостью матерей и отцов: многие становятся для них мукой… Смертельной мукой или мучительной смертью. До того мучительной, что родители начинают сожалеть о том, что потомки пережили младенчество и достигли своих лет»…
Она никогда не лгала ему, но от этой правды иной с радостью бы отвернулся.
«Ты такой же, как твои предки, – вкрадчиво продолжала Дама. – Как эта глупая маленькая ведьма. Как твой слабоумный приятель. Твой отец чувствует твою инаковость и свою вечную вину, тетка безуспешно пытается заменить тебе мать, но ты знаешь, что это невозможно. Никто не в силах исправить судьбу, оставаясь в живых»...
***
«Сыночек, – горько вздыхала старая Ева, пересчитывая гроши в вынутой из-под пола кубышке. – Сыночек мой…».
Денег почти хватало до той суммы, которую запросил отец аббат за вступление ее единственного сына в монастырь: «Ладно уж, возьму убогого, то дело благое». Сумма больше, а не меньше запрошенной давала надежду на то, что ее мальчика не станут обижать в обители, коли уж настоятель за этим приглядит. Лишние гроши, которые она могла бы получить за работу в замке или в костеле, были в прошлом, – как и остатки ее сил. Зато монеты исправно поступали от молодого барина: за то, что Зденек рассказал ему про подземный ход, будь он неладен, за то, что помогал добраться до пещеры, в которую этот ход вел, да и за просто так, по дружбе.
Мраковский аббат крепко не любил графского сына: и потому, что судился за землю с его отцом, и оттого, что этого юнца в здешних селах считали человеком Божьим, – гораздо более Божьим, чем сам отец Кутберт. Он знал, что сын вдовой Евы дружен с молодым барином, – это было плохо. Но барин давал денежки, – это было хорошо.
«Ничего, – думала мать будущего послушника, – ничего… Святой отец не узнает, откуда гроши. А что граф привечал моего Зденка, – так он всех привечает, даже ведьм. Ничего… Дожить бы только, а то ж в деревне моему мальчику никакого житья не дадут».
Она снова отодвинула половицу, охнув от боли, что при каждом неловком движении выкручивала ее нутро, словно половую тряпку.
Вчера сынок рассказал, что они с молодым барином ходили под землю и нашли скелет отшельника и еще несколько. Зденек много молился за них и вовсе не боялся. Он станет добрым монахом.
***
– А я вот нынче выпью за сынов моих! – Яромир, прозванный Пропойцей и Ведьминым зятем, отхлебнул пива и сыто рыгнул. – За обоих-двух, что мне женка родила, пока старая ведьма не взяла ее в оборот.
Оба сидящих с ним мужика – такая же деревенская пьянь – согласно закивали и одинаковым движением пододвинули к нему кружки.
– У меня хорооошая баба, – продолжил Яромир, – потому как молчит, словно рыба. Кабы не была ведьмой, – была бы и вовсе золотцем, как и сынки… Эх, и за Томаша тоже выпью: как есть мой, еще и почище старших. А вот за последнее ее отродье – упаси Господь!
– Добро, что твоя теща тебя не слышит, – усмехнулся корчмарь. – И хорошо, что ей не передадут. Сыновья у тебя славные парни, а Кветка… Что ж, сговоришь за кого-то, как только подрастет. Ты отец, ты в своей воле.
Пьяница подпер лохматую голову кулаком. В наличии своей воли внутри ведьминого семейства он крепко сомневался.
***
«Зачем я тогда поклялся? – думал пан Депольт через двадцать лет после памятного пира, бредя речушкой по колено в воде и по самую маковку в лихорадке. – За каким чертом я, хозяин Ризмберка, сказал эти слова, кто тянул меня за язык?». Он не мог довести мысль до конца: мешали боль и сожаления.
«Бывший хозяин, покойный хозяин!» – смеялись перекаты на речушке, корчились кривые елки, скалились рожи, проступающие на прибрежных валунах, и ползающие по ним огромные – с кулак – мокрицы.
Янка тогда родила сына, и он, как и обещался, признал его. Оба мальчишки росли смелыми, послушными его воле и здоровыми, как бычки, а сам пан Депольт захаживал то в спальню к супруге, то в каморку к ее служанке: эх, было времечко! Однако после того, как супруга скончалась, пытаясь произвести на свет еще одного сынка (девчонки у этой бабы не заживались), – он зачем-то женился на бойкой Янке, крутобедрой, как кобылица, – у нее-то выживали все.