– Ну так и я не знаю, что ему поможет, – махнула рукой бабка. – Знаешь, Кветка, а может и вовсе пусть все идет как и шло? Молод еще, попривыкнет, приноровится. Человек – не скотина, ко всему привыкает. Вот как слепые или глухие как-то жить учатся, – так и он, только наоборот, уж слишком не слепой и не глухой… А все ж перестала бы ты этим голову забивать, девочка, – не твоя это забота. Зачем тебе?
– Жалко, – вздохнула я. – Добрый он.
– Добрый, – согласилась бабка. – А еще красивый, молодой и языком трепать горазд. Эх… Иди, горюшко.
Что делать, – я последовала совету бабушки: перестала пытаться что-то предпринять, попросту выжидая время. Нет, я не бросила забивать голову бедами молодого барина, – куда там… С каждым днем и, тем более, с каждым случаем, когда я видела над его плечом тень темной безысходной муки, мой мудрый старший друг становился мне все более дорог. До слез на глазах. До горькой пронзительной жалости, от которой перехватывало дыхание.
***
"Пожалуй, мелкая, я не буду тебе ничего объяснять. Так что я говорю это себе: наверно просто чтобы сформулировать словами. Но и тебе. Да, не вслух. Зденек говорит, что слова не очень-то нужны, – кроме молитв, конечно. Он сам себе как-то все объясняет, – а я вот так. Нынче Купало, но я не сделаю и шага из замка: пока могу, пока сам себе хозяин.
Ты знаешь, эта память как будто дремлет где-то в глубине сознания – и иногда выплескивается на поверхность. Бывает так, что я просто увижу или услышу что-нибудь – и вдруг – это всегда внезапно, словно вспышка! – вспоминаю: а ведь это уже было. И все, память срывается, как лавина с горы… Это поначалу оглушает – каждый раз, я никак не могу привыкнуть. Потом та память начинает смешиваться с картиной этого мира, – да так, что я порой не могу разобрать, что я помню, – а что вижу здесь и сейчас.
Бывает и по-другому: разум цепляется за что-то, порой за какую-нибудь мелочь, – и знания об этой вещи словно обрушиваются на меня с неба. Иногда это такие знания, для которых у меня нет слов, – а может, этих слов еще и вовсе не выдумали… Образы наполняют голову, ищут выхода, – а я не могу выразить их, и это полное бессилие выматывает, словно какой-то Сизифов труд… Знаешь, кто такой был Сизиф? Расскажу как-нибудь… Может, все дело в моей дурацкой гордыне: я же с детства привык считать себя умным. Вот Зденек, которому десять раз на дню говорят, что он дурак, просто запоминает то, что увидел, а потом это всплывает в его молитвах и песнях.
Что еще? Я вижу призраков и какое-то время беседую с ними. Ну, это ты уже поняла… Честно, мне до сих пор стыдно, что я тогда сорвался и напугал тебя. А еще один призрак является мне постоянно. Дама никогда не говорит этого впрямую, но я уверен: это она, графиня Ванда, моя бедная мать… В конце концов, кому бы я еще так нужен?
Что мне меньше всего нравится во всем этом: оно усиливается и потихоньку сводит с ума. Года два назад, когда я резко двинулся в рост, моя душа, похоже, сделала то же самое. Не знаю, как это объяснить, но иногда меня словно захлестывает с головой. Потом мне говорят: ты рассказывал странные вещи. Или: ты спал, и тебя было невозможно разбудить. Думаю, в такие минуты мне лучше не видеть людей, – и людям не видеть меня. Живи я городе, – с этим были бы сложности, но не здесь: лес большой.
Если бы я был уверен, что у тебя впереди то же самое, – я, наверно, рассказал бы все, чтобы предупредить тебя, – как ты меня предупреждала, помнишь? Но раз не уверен, – то зачем пугать заранее? Как я понял, твоя бабушка не беспокоится: ты совершенно нормальна… для ведьмы. Да, тебя, однозначно, ждет твое собственное возрастание способностей, но я благодарю Бога, что ты, по твоей терминологии, – «водоворот». Это дает тебе шанс остаться стабильной, как воронка на реке, в отличие от вихря, который разрушается собственным вращением в считанные часы. Впрочем, если я замечу в тебе неладное, – или ты сама мне расскажешь, – я могу дать совет. Вероятно, мои способы плохо работают, но раз я до сих пор жив, – то это лучше, чем ничего.