Собственно, это единственная причина, по которой мне и тебе лучше держаться рядом. У меня мороз по коже, когда я вспоминаю лес, ручей и ночную прачку. А если бы мы не обменялись с тобой крестами, если бы я не понял, где искать тебя в лесу, – да просто бы не узнал об этой истории? Вот так, малая. Все происходящее в мире имеет смысл.
Твой оберег? Думаю, без него мне пришлось бы и вовсе туго. Для чистоты эксперимента мне надо бы спрятать его подальше на какое-то время, но… Не стану и пробовать. В любом случае – спасибо тебе, сестренка. В мире много такого, о чем лучше забыть, но он бесконечен, познаваем – хотя бы частично – и полон гармонии. Даже если время нелинейная функция. Колокольчики звенят на ветру, папоротник цветет на Купало, ты пускаешь по воде венок, водовороты кружат, а счастье есть. Значит, живем дальше".
Последняя точка, треск разрываемой бумаги, – и через малый промежуток времени от послания остались неровные клочья, каждый не больше березового листка, которые обрели покой в спящем все лето камине. Впрочем, то, что было сказано, осталось в памяти. Оттиснулось, словно печать, – так, как он привык, – прочно и намертво.
***
– Колокольчики святые цветы, и рвать их без молитвы нельзя, – смущенно промолвила я. – Кто сорвет – накличет беду и услышит в своем доме похоронный звон. Это все знают… А раз эти вот – не как наши обычные и расти тут не должны, то и подавно накличете.
– Хорошо, – молодой барин серьезно кивнул. – Так какая нужна молитва?
– Вам и с молитвой не след, – я помотала головой. – Неровен час… А коли надо этому вашему ученому мужу, – нарисуйте и дело с концом.
– Рисунок – не доказательство, в отличие от гербария. Впрочем… Хорошо, я напишу, что их здесь и так слишком мало, чтобы рисковать последними. А отправлю… Ну один-то лист я могу сорвать, не призывая кару небесную? Листья у них характерные, не перепутать…
Я кивнула. Мне не всегда было понятно, когда он смеется, а когда серьезен. Вот сейчас меня слушается – для смеху или вправду? С одной стороны, я была холопка, деревенщина, ведьмина внучка, которая едва грамоте выучилась, – меня ли слушать благородному господину? А с другой, – ведь слушал же. Иногда, когда я начинала говорить, еще и подхватывал, – потому как видел то же, что я видела.
«Вот этой высокой елке, наверно, столько лет, сколь вашему батюшке. И вот этой мелкой – столько ж ровно, просто ей не свезло вырасти под осинами». – «Да, так и есть, но у осин недолог век, а когда они упадут, – ель за год выстрелит, как стрела к солнцу». «Как же папоротник цветет на Купало, если вы говорите, что ему нечем цвести?» – «Да запросто. Только то, что ты считаешь цветами, – не цветы, а нечто иное». – «Откуда вы знаете?» – «Просто предполагаю». Мир кругом был живым, ветер причесывал облака, волки выли накануне бури, а луна пела к ясному солнышку, корни плели под землей кружево почище приворожных узлов и кормили высокие кроны и живые пни, водяной на дне речного омута готовил крынки под новые души, гадюки в муках рожали злых ядовитых змеенят, а невзрачный белый мох был старше всех деревьев этого леса… Я не спрашивала – просто знала. И он тоже знал и считал это важным, – а другим-прочим и дела не было.
– Похоже?
Я подняла глаза. Пока я думала, молодой барин живо рисовал карандашом в положенной на колено книжице. Разворот: на одной странице – тот самый диковинный колокольчик с круглыми листьями у самой земли и длинными лысыми стеблями, прорисованный старательно, словно живой. На другой – тот же цветок, но так, как вырос: у ствола липы, рядом с которой, положив ладонь на кору, склонилась я – нарисованная несколькими линиями, зато с веснушками, растрепанной косой и полузакрытыми задумчивыми глазами. Надо думать, я покраснела не хуже свеклы.
– А еще колокольчики звенят, если ветер качнет их все разом, – прошептала я, лишь бы что-то сказать. – Только кругом должно быть тихо, иначе не слышно.
– Я услышу, – глядя на меня, ответил молодой господин. – И запомню…
***
…Я тоже помнила – и знала, что смогу услышать.
Нынче в моем купальском венке шестнадцать трав, чтоб до шестнадцати весен мне сделаться невестой. Нет лишь колокольчиков: они – святые, они – для него. Река унесла мой венок далече, костер догорает. Чтоб высказать то, что на душе, еще не придумано слов.
***
– Вспоминаешь маленькую крестьянку, с которой проводишь сладкие часы под липой? «У леса в долине – тандарадей – прекрасно пел соловей»*...