Отзвуки его мычания все еще гуляли по гроту, сгущаясь где-то между ним и стеной. Брекену представилось, что он оказался в кремневых острых когтях, которые влекли его к центру стены... Он перевел взгляд на ту часть стены, которая находилась под громадным каменным клювом, и ахнул.
Прямо перед ним находился вход в последний, седьмой, туннель, который он и пытался отыскать. Перед самым входом в него лежал скелет крупного крота, черные пустые глазницы которого немо взирали на Брекена.
Из туннеля доносились странные звуки, так поразившие его в тот момент, когда он вошел в грот. Скрип, скрежет, стон изогнувшихся, напряженных корней — можно было подумать, что ты оказался в лесу, где свирепствует буря.
И тут Брекен понял, что означают эти звуки, — их издавали корни буков-великанов, окружавших прогалину, на которой стоял Камень. Седьмой туннель вел именно к нему. Казалось, что звуки эти исходят от пустых глазниц и острых плотно сжатых зубов кротовьего черепа. У Брекена возникло жуткое ощущение, что скелет хочет заглотить его, заключить его теплое живое тело в клетку белых холодных ребер.
Впрочем, в данный момент он даже и не помышлял о седьмом туннеле. Страхи, с которыми он боролся все это время, взяли свое, и он припустил прочь от страшного скелета и таинственной стены. Брекен инстинктивно нырнул в туннель, ведущий на северо-восток, там чувствовался запах дубов и червей — запах нынешней жизни.
Глава двенадцатая
В Данктонском Лесу август далеко не самый красивый месяц. В эту пору листва теряет июньскую девственную свежесть и июльскую упругую зрелость. Лучшее время зелени уже позади. Августовские дожди порой срывают с ветки листочек, который еще не пожелтел, но уже слаб, и бросают его на бурый лесной ковер, где ему и суждено будет завянуть, а растрепанный папоротник и наглый плющ даже не заметят этого.
Птичье пение звучит в августе куда реже. На лесных опушках и полянках слышится беспокойное щебетание овсянок и зеленушек, а в лесу раздается разве что крик грачей, то и дело принимающихся хлопать своими широкими крыльями.
В жаркие дни, когда солнце щедро одаривает золотом лучей зелень подлеска, можно услышать низкое жужжание жука-оленя, летящего неведомо откуда и неведомо куда, беспрестанный шорох и шелест, создаваемые неуемными муравьями, и монотонное гудение ос.
Глядя на розоватые лепестки ежевики, освещенные странствующим по небосводу светилом, выбравшийся на поверхность земли крот может принять их за цветы дикой вишни и решить, что в лес вновь пришла весна. Но длиться это будет недолго. Едва громоздящиеся друг на друга облака затянут солнце, кусты ежевики с беспорядочно спутанными колючими побегами вновь станут похожи на самих себя. Впрочем, какое это имеет значение? Какому кроту есть до этого дело? Есть вещи и поинтересней...
Сплетни. Слухи. Молва. Три спутника августа. Один — для ленивых, другой — для праздных, третий — для скучающих.
Для старших обитателей Данктона, успевших пережить хотя бы одну Самую Долгую Ночь, одна из излюбленных тем для сплетен — поступки юных кротов. Они уже давным-давно покинули родные норы и после месяца-другого скитаний, во время которых у них не было не то что дома, но даже постоянного места для ночлега, стали обустраивать свою жизнь. Следует заметить, что дожить до этого момента удается далеко не всем кротышам. Кого-то унесли совы, кто-то потерпел поражение в борьбе за жизненное пространство и, не сумев обеспечить себя пропитанием, умер медленной мучительной смертью в один из знойных июльских дней, после чего его расклевали вороны или выели изнутри трупные мухи и жуки.
Все это происходит примерно до середину августа. Многие кроты Бэрроу-Вэйла, удовлетворенные тем, что им удалось и на сей раз сохранить за собой свои норы (до которых вестсайдская молодежь весьма охоча), проводят дни в разговорах, которые, как правило, начинаются словами: «А вы слышали, что произошло с...?» или «Один из болотных жителей набрался наглости и...» И так далее, и тому подобное.
К третьей неделе августа, когда все территориальные споры стихают, а пищи кругом в избытке, кроты начинают скучать. Именно в это время по системе и начинают расползаться всевозможные слухи. Кто знает, откуда они берут свое начало и почему одни истории предпочитаются другим? Одни слухи несут надежду — они радуют сердца кротов; другие, исполненные яда, передаются совсем с иным чувством — если в них и заключена какая-то радость, то эта радость вызвана тем, что нечто плохое произошло не с тобой, а с каким-то другим кротом, которого при случае можно и пожалеть.