Дедушка любил разговаривать с понимающими людьми о политике, о литераторах российских, об истории. И сейчас, забыв о том, как горько было на вокзале, увлекся беседой с Сергеем Антоновичем о том, «почто мы так безмятежно доверились германцу».
— Ведь уж когда фашист австрияков слопал, Польшу, Чехию, можно было уразуметь, что и на нас полезет. Мы, старики, предчувствовали это. А вы, не обидьтесь на меня, все ж таки наивная молодежь, больше словам верите, чем жизни, поэтому и так сейчас. Под Москвой отбили, а он к Сталинграду вон, к Волге, подходит.
Теперь дедушка говорил вроде спокойно. А прошлой осенью, когда немцы были у Москвы, он не мог найти покоя. То и дело ругался, хотя раньше никогда и никто не слыхал от него таких слов. Он перечислял, сколько раз германец «со злобным коварством надувал нас», и считал, что пакт, заключенный с немцами, был их хитростью, которая шита белыми нитками. Сергей Антонович и соглашался во многом с дедушкой и говорил о том, что мы не могли избежать столкновения с фашизмом, готовились к нему.
— То, что от столкновения с ним не уйти, мы поняли еще в Испании, — обмолвился он, и я стал смотреть на него с немым восторгом. Почему я раньше не знал, что Сергей Антонович сражался в Испании? Как поздно я узнал это!
Азартный постук колес, особенно бойкий и звучный под пустотой мостов, веселил: едем, едем… Я смотрел через чумазое стекло на ржавый березник и думал о том, как хорошо, что есть такие люди, как Сергей Антонович. И не просто добрый человек, а необыкновенный. В Испании воевал. Мне стало совсем хорошо, рассосалась терпкая обида.
На расстанном тихом разъезде мы вылезли, и поезд увез Сергея Антоновича дальше. Может, на фронт. Мы помахали ему. Он шепнул на прощанье, натянув мне на нос кепку, чтоб я не забывал «пифагоровы штаны». Хорошо, что это было понятно мне одному.
Идти пешком, мне думалось, лучше, чем ехать в поезде: ни от кого не зависишь. Но мы зависели. Зависели от того, как станет передвигаться наш дедушка. С его одышкой нам и десяти километров за день не осилить. А надо пройти тридцать.
Дедушка встретил старых знакомцев — подернутые желтым лишайником шумливые тополя близ вокзала.
— Здесь уже чувствуется наша сторона, — сказал он, — отсель я до деревни впробеги несся.
Для дедушки и эти тополя, и казенного цвета вокзалец были радостными и горестными. Сколько раз уезжал он отсюда то на войну, то в скитания по свету, сколько раз возвращался, измученный и разуверившийся, чтобы отдохнуть душой и вновь набраться этой веры.
Мы усадили дедушку на вокзальный диван под этими тополями, а сами пошли искать подводу. Одни мы бы и пешком добрались, а дедушке не дойти.
Ни на унылом пустом разъезде, ни у медпунктовской коновязи подвод не оказалось. Около одного дома стояла подвода. Какая-то тетка ухватистыми мужицкими движениями подправляла супонь на коняге.
— Ну, балуй ишшо! — кричала она на лошадь. Кричала, как видно, по привычке, потому что коняга был ребристый — кожа да кости — и вряд ли он мог баловать.
— Далеко едешь? — деловито спросил Андрюха. — Старичка бы надо подбросить. Платой не обидим.
— Да што ты, парень, — с укоризной сказала тетка, — гли-кось, мерин еле стоит. Бока будто гармонь. Он сам-то себя не таскает.
Да и зря мы заводили разговор, потому что подвода поехала в другую сторону.
Что делать теперь? Ждать? Вдруг из соседнего дома выскочил противный парень в синей майке. Он почему-то решил, что мы хотим взять его двухколесную тележку, стоящую у сарая.
— Стибрить хочете. Я сразу понял.
Мы и не думали о тележке, а теперь парень нас надоумил. Это выход! На такой тележке мы бы и вещи, и дедушку увезли.
— Ты что, спятил? — осадил Андрюха парня. — Нужна нам твоя тачка.
Парень ушел, но через окно наблюдал за нами.
— Эй, ты, — позвал его Андрюха, — иди-ка сюда.
Парень вышел.
— Так и быть, возьмем мы твою таратайку. На обратном пути ярушник хлеба завезем.
— Дурак я, что ли, незнакомым давать. Тележка-то у меня новая.
— Ну и что? Хлеб-то лишний разве? До картошки все равно тебе таратайка не сгодится.
— Обманете ведь, — обреченно выкатывая свою тележку, протянул парень. — Я целый месяц ее делал. Ни у кого такой нет.
— Хорошая, ничего не скажешь, — похвалил Андрюха.
Дедушка обрадовался таратайке.
— Ничего, ребятушки, побредем помаленьку. Ты, Андрюша, вперед шагай. У тебя ведь всего четыре дня, а мы с Пашей довезем все.
Парень — его тоже, оказывается, звали Пашкой — увязался за нами. Он уже не боялся доверить нам свою таратайку, ему просто хотелось, чтоб мы ее хвалили. Андрюха понял это и старался вовсю. И ход-то у таратайки хороший, и не скрипит-то она, широкая, много груза войдет.