С этой поры и возникла у деда страсть искать счастье не на своих подзолах, а в южных благодатных местах. Съездил он с плотницкими артелями на Украину, в Поволжье. На Северном Кавказе, около Гулькевичей, отыскал коммуну, которая полюбилась ему. Продав имущество, со всей семьей устремился туда, но через полгода коммуна захирела. Самого деда и отца моего вдруг потянуло на родное пепелище. Тем более что Кресалов слово сдержал: дедушку восстановили в правах и, слышно, партийный билет обещали вернуть.
Однако нерассудливый этот перевод в лишенцы отнял у дедушки дело, над которым он дышал, которому готовился посвятить всю жизнь. Теперь, обидевшись, он искал другое, и вроде находил, и отогревался душой, когда хвалили бригаду плотников, в составе которой строил новый комбинат. Но потом опять наступала полоса унылой жизни. Только работая на земле, он полностью мог выложить свои силы. Надежда снова несла его в родное Коробово. Приезжал, начинал работать. В нашей деревне был уже в то время колхоз, в котором председательствовал Степан. Он знал, что авторитет у него жидковат, то и дело прибегал в нашу избу, советовался, выспрашивал у дедушки, как бы надо вести хозяйство, что сеять, жаловался:
— Экую кручину-заботу я на себя взвалил — и к чему? Ты уж мне помогай, Фаддей Авдеич.
Дедушка считал, что плодородье земли и запас кормов зависят от клевера. По просьбе того же Степана сделал карту полей с клеверным севооборотом и пояснения в стихах:
А внизу с убежденностью вывел:
«Трехполка являет собой неизбежный объект разорения!»
Другими колхозниками Степан помыкал, возражений не терпел.
— Груб ты, Степан Силантьевич, людей тебе не жалко. Приступно больно берешься: сделай — и весь сказ, а ты поясни, тогда они как свое будут делать.
— Недосуг мне каждого-то улещивать. Сладок будешь — проглотят, горек — выплюнут. Хоть выплюнуть не посмеют меня.
Прозвали Степана Скородумом. Неважно разбираясь в хозяйстве, он все указания и требования районных властей старался поскорее исполнить, не проникнув в их суть. Обещанное людям выполнять забывал. Даже я, на что был шестилеткой, и то столкнулся со Степановым безразличием.
В пору междустрадья, когда деревня отсевалась, широко раскрывались ворота скотных дворов, хлевов и оград и с веселым тарахтением гоняли мальчишки на телегах, возили в поля назем. Работа эта была не тяжелая, ее любили. Я тоже мечтал в то время возить навоз. Я бы так же ловко стоял в телеге, весело накручивал над головой вожжами. Дедушка взял меня с собой на телегу, и я, держась за его ремень, проехался по тряской дороге в поле, где в ту пору бегало многое множество зайчишек. Я гонялся за ними, пытаясь поймать, пока дедушка не приехал снова и не увез меня обратно в деревню.
Править лошадью он мне не дал, а сказал, чтобы мы, ребятишки, насобирали куриного помета для полива капусты. Председатель за это купит нам конфет. Все ребятишки, даже едва научившиеся ходить, повалили с корзинами на повети и подволоки собирать куриный помет.
Запомнилось, с какой радостью равноправно со взрослыми пришли мы на колхозное собрание, забрались на полати и таращили оттуда глаза на то, как Степан держит речь.
— А теперя я коснуся вкратцах относительно про то, какую колхоз успешь имел.
После того, как он отчитался и его снова выбрали председателем, было общее угощение. В одной избе уместились все колхозники. Мы с замиранием ждали, когда Степан щелкнет своим брезентовым портфелем и начнет нас оделять конфетами. Слышно, он их привез. Однако председатель не торопился браться за портфель. Дали нам со стола картофельных шанег, пирогов с луком. Но конфеты — это, конечно, самое желанное. «Интересно, в каких они будут обертках?» — сладостно гадали мы.
Дедушка помнил о нас. Он подмигнул нам и встал, в новой рубахе, благостный, торжественный. Колхозники зашикали. Знали, Фаддей Авдеич что-то важное и необычное скажет. Он повернулся к Степану и произнес торжественно:
— Степан Силантьич, молодые-то граждане колхоза ждут награды за свой труд. Они с полным энтузиазмом работали. Ведь хорошая-то капуста и ихняя тоже заслуга. Кто куричий-то помет собрал? Они ведь, наши будущие трудовики.
Мы смущенно затолкались, захихикали в радостном предчувствии. Степан засуетился, полез в портфель, потом шлепнул себя по хромовым коленям.
— Эх, едрена, забыл ведь, мужики! Поверх головы память не пришьешь. Забыл, ребятки, конфетиков. Вовсе позабыл. Ну, до завтрева потерпите. Потерпите до завтрева. У нас сразу физиономии скисли.