С гармонью, сияющей лаком, пришел Ванюра и, насупив брови, начал наигрывать «Прохожую». Заглянул смущенный Сан. Опять надо было везти на склад зерно, а сегодня, ехать стало некому: должны же проводить ребята Андрюху. Ведь отъезд не отложишь. Сан скреб затылок под фуражкой и качал головой: тяжелая житуха.
Андрюха разлил мутную поллитровку с Агашиным самогоном. И даже мне досталось этой противной, пахнущей дымом жидкости. Я не сумел ее одолеть и закашлялся. А Ванюра, по-мужски крякнув, сопроводил рюмку соленым рыжиком и еще шире развел гармонь:
Хоть эта частушка не очень вязалась с проводами на войну, слушали. Во-первых, полагалось провожать с гармошкой и частушками, а во-вторых, Ванюра не знал других. Почему-то он всегда пел ярые, драчливые частушки про ножи и потасовки.
И вот мы, как большие мужики, сидели на главных местах за столом и петушиными голосами пели лихие песни. И я подтягивал Ванюре, хотя не помнил слов. И никто не гнал нас из-за стола. Хоть мы и были еще подростками, все считали нас взрослыми.
Опершись на сковородник, с печалью смотрела Ефросинья, еще быстрее мелькали спицы в Галинкиных руках. На ее большеглазом лице появились две морщинки. Что-то раньше я их не замечал.
От выпивки окружающее мне вдруг показалось нестерпимо отчетливым и печальным до слез. Я сбежал с крылечка и лег на траву топтун. Надо мной на ветру с понятной грустью качала рдяными ветвями рябина, плыли куда-то далеко бездомные облака. Их бездомность тоже была понятна мне. Я оставался один, без лучшего своего друга. Андрюха уедет, и я окажусь вовсе как перст. От этого мне хотелось плакать.
Меня позвала Галинка. Все — и дедушка, и Ефросинья, и ее ребятня — сидели на лавках. Андрюха по какому-то старому правилу кланялся всем взрослым в ноги.
— Простите, коли что. Прости, крестна. Прости, Ванюра, коли что.
Откуда он научился этому? Все сидящие на проводинах были серьезны и торжественны. Видно, так и полагалось уезжать, чтоб люди думали о тебе только хорошее, когда здесь тебя не станет. Когда вышли за ограду, Андрюха вспомнил:
— Прости, Ефросинья, печь-то ведь так и не сбили тебе. А я ведь за этим приезжал.
Ефросинья заплакала.
— Да что ты, что ты, Андрюшенька, не казни себя. Будет печь. Мне Фаддей Авдеич собьет.
Андрюха пьяно, растроганно обнял сестру, дедушку.
— Ну, Фаддей Авдеич, за отца ты у меня был. Береги себя до победы.
Дедушка построжал лицом.
— Иди, Андрей Егорович, со спокойной и уверенной душой. Мы тут станем друг друга подпирать. Помни: все мы за вашими плечами, под вашей защитой.
Андрюха тиснул меня:
— Эх, Пашка, Пашка, смотри в обиду не давайся и других не давай.
Наверное, он просил меня Галинку не давать в обиду. Что он, навсегда, что ли, уходит?! А вдруг навсегда? Мне еще не понятно было до конца это слово «навсегда», но вдруг повеяло опять такой тревогой, так сжалось что-то в груди, что я отвернулся. Только теперь я понял, что Андрюха может не вернуться. Захотелось сделать для него что-то хорошее. Самой ценной вещью у меня был ножик с наборной из пуговиц и плексигласа ручкой. Я сбегал за ним и незаметно сунул Андрюхе.
Андрюха как-то совсем по-взрослому взъерошил мои волосы.
— Не надо, Паша, не надо. Мне дадут винтовку или автомат, а может, пушку. А о тебе я завтра с Горшковым поговорю. Хотел он на сборный пункт прийти попрощаться. Как-никак, я у него лучший токарь был. Ты зайди к нему. Зайди. Он поможет.
За околицу высыпало почти все наше Коробово. Со всеми Андрюха или поцеловался или обнялся. Так они все и остались, когда мы двинулись дальше. Андрюха с Галинкой брели, взявшись за руки, а мы с Ванюрой ехали в тарантасе, везли котомку. Ванюра играл на гармони, а я, как умел, правил лошадью. Если будет надо, мы так поедем до самой станции. Пока не посадим Андрюху в поезд, не вернемся.
Как ни отставали Андрюха с Галинкой, а все-таки добрались мы до упиральской сосны. Отсюда еще раз посмотрел Андрюха на сады своей деревни. Не хотелось ему покидать родную сторону и с Галинкой расставаться не хотелось. Еще бы хоть денек.