Уже в своих местах, в городе Котельниче, застряли так, что два дня ни с места. А надо-то было электростанцию с платформы на автомашину и перевезти на пристань. Кажись, плевое дело, солдат с мимо идущих эшелонов толпы. Кликнули бы их — и дело готово. Раз-раз, взяли бы те на руки груз, а если бы стал Касаткин рублевками трясти, за обиду бы приняли. Сколько за войну солдаты на своих рученьках и пушек, и автомашин вынесли из болот и ямин — счету нет.
Но не тут-то было. Машину на станции найти не удавалось ни Степану, ни Василию Тимофеевичу. До войны их немного было, а в войну еще поубавилось.
И, как назло, лил дождь. Только изредка давал себе передышку, а потом опять поливал. Ни свету, ни сухости. Промокли и Степан, и Касаткин до косточек, а машин нет как нет.
Василий Тимофеевич понимал, что всякое терпение у Степана иссякло. Начал его нахваливать: много, мол, ты мне помог. И вот последняя у меня к тебе просьба: не откажи, будь добр, поезжай вперед в Лубяну и сообщи, что с таким грузом я приеду.
Понимал Степан, что Касаткин это выдумал, пусть, мол, не бьет Степана совесть. И остаться бы надо было. Но ведь до дому всего полтораста верст, и он не выдержал. Сходил выменял за никелированную губную гармошку ведро свежей картошки, отдал Касаткину, а сам, глядя в сторону, вскинул мешок за плечо.
— Пошел я, коли так, Василий Тимофеевич. Все передам, как велишь. — И зашагал без оглядки, будто боялся, что вернет его Касаткин.
Видно, счастье повернулось к нему лицом: откуда ни возьмись появилась автомашина. Шофер, еще совсем мальчишка, из неокрепших рук того гляди руль выскочит, согласился подвезти. Когда поднялись на угор, оглянулся Степан, разглядел смутно видимую в дождевой мгле станцию и заскребло у него на сердце: где-то там страдает Касаткин. Думалось Степану: вот вытащить из мешка блестящую немецкую зажигалку, щелкнуть, чтоб сразу вылетел огонь, и шоферу сказать:
— Глянется?
У того глаза от удивления так и засияют.
— Отдам, если со станции на пристань груз перевезешь.
Парнишка головой закивает: что ты, вещица такая!
Василий Тимофеевич, когда снова увидит Степана возле платформы, ударится в слезы: «Да ты что это, Степан? Эх-эх! Ну, спасибо, спасибо, милой. Век не забуду».
Но не было этого.
Ехал Степан и совесть свою успокаивал: Василий Тимофеевич сам справится, еда у него есть. До устья Чисти доплывет, а там его встретят лубянцы. Они крепко ценили своего председателя. Перед войной на Сельскохозяйственную выставку со своим льном ездил колхоз «Красное солнце», грамоты получал. Было их «Солнце» в зените. А вот Степанова деревня, Сибирь, пожалуй, ничем не славилась. Василий Тимофеевич и умен, и разворотлив был, а у них председатели чуть ли не каждый год менялись.
Довез Степана шофер до Лубяны.
Тут тоже, видно, много дождя упало. Остановился Степан у околицы дух перевести — глядь, стоит кто-то около лывы, вроде знакомый, но одноногий мужик. С натугой наклонился, сапог свой вымыл, подумал и неживую свою, струганную из липы ногу пожалел, тоже бережно обмыл. Распрямился. Батюшки! Да ведь это Андрюха Дюпин, приятель, с которым на колесниках они работали.
Со слезами на глазах кинулся Степан к нему.
— Андрюха, Андрей Макарыч, друг! Чо с тобой наделали! — На лице у друга, как на рыжике от соли, пороховые зеленые разводы.
А когда тот фуражку-многоклинку снял, вовсе Степану стариком показался: оплешивел Андрюха. То ли от шлема танкистского выпрел волос, то ли от всяких переживаний вылез — бедным калекой стал Андрей. Такой был приглядный парень, волос кольцом вился, а тут…
Выпили они второпях у Андрюхи в избе. Еще бы посидел Степан, да домой надо было бежать. И сам Андрей его прогонял:
— Беги, Ольга извелась. Каждый вечер с сыном на дорогу выходят, тебя ждут.
— Ну, ты, это самое, не убивайся, — пожалел Андрея Степан. — В случае чего я тебя в баню на себе носить буду. Вместе париться станем.
И вправду, на закорках потом носил Степан Андрюху в баню. Переехал скоро Степан из Сибири в Лубяну, соседом стал у Дюпиных. Ногу-то Андрей в предбаннике снимал, а на одной по сырому полу не больно ускачешь.
Конечно, больше, чем у других, в Андрюхиной жизни переменила война. К технике уж он не пошел, выучился на счетовода. Стал человек сидячего труда. И теперь бухгалтерией заправляет.
От Андрюхи Дюпина бегом летел Степан в свою деревню Сибирь, хоть и в гору лежала дорога. Домов еще не было видно, а лиственница, посаженная дядькой Яковом, с каждым шагом все выше и выше вырастала из-за угора.