И вот при Гене-футболисте Тимоня снова стал фигурой. Весь вид его выражал степенность, хоть по-прежнему был он щуплый. Купил дерматиновую кожанку, брюки-галифе, китель с карманами. Все, как у районного уполномоченного Леона Васильевича Редькина. Когда говорил, пыжился, с натугой слова из себя выдавливал, бас развивал. Видно, от того же Редькина набрался речей: «Рабочие конно-ручного труда обязаны», «Коровы категорически не доятся, и заместо итогов мы имеем на сегодняшний день казус».
Для Гени-футболиста был он вовсе незаменимым, потому что тот толкался, как слепой котенок, и везде получал отказ. Не было в Гене никакой хитрости и изворотливости.
А Тимоне только скажи, что раздобыть чего-то надо, от радости петухом запоет. Достать ли чего, комиссию ли какую по колхозу провести, все обстряпывал с выгодой. В любую приемную прорвется, станет молить начальство, как нищий, чуть не на колени падет. И всплакнуть всплакнет. Добудет, вымолит запчасти ли, семенное ли зерно, разрешение ли на продажу леса, ну а в конторе у себя станет головой крутить, до слез хохотать, как вокруг пальца обвел.
Раз нагрянула комиссия посмотреть поле с выбракованным льном. Пятнадцать гектаров вымокло. Тараторка представителей к одному полю три раза подвозил, конечно, с разных сторон, и те втрое больше выбраковали льна. А на остальных гектарах урожайность подскочила. Чуть ли не лучшим по району был признан лен.
При Гене-футболисте лубянская электростанция вышла из строя, а исправить ни у кого охоты нет. Все ругаются, привыкли уже к свету, а ремонтировать никто не посылает. Василий Тимофеевич, весь желтый, худой, с палкой в сухой руке, приковылял в контору.
— Здравствуйте, ребятушки. Пошто станция-то остановилась? Изладить бы надо!
Тараторка сидит, поскрипывает кожанкой, нога закинута на ногу.
— А не нужна нам теперя твоя станция, скоро к государственной линии будут подключать, — сказал он Касаткину.
Василий Тимофеевич покачал головой.
— Года два в темноте сидеть, что ли, собрался?
— А устарело оборудование. В металлолом сдадим, — добавил Тараторка и качнул ногой, как будто подопнул эту самую электростанцию.
— Да што вы, ребята! В уме ли? Такую дельную вещь выбрасывать.
— А уж решено.
Андрей Макарович Дюпин стукнул в углу костылем.
— Не расстраивайся, Василий Тимофеевич, — Касаткина он жалел, — исправим.
Но Касаткин уже разошелся:
— Обидьтесь не обидьтесь, но я этакого дела не оставлю, до райкома дойду, а заставлю электростанцию восстановить.
Степан цыкнул на Тараторку:
— Еще слово, и я тебе, Тимоня, по старой памяти…
И Дюпин подошел.
Тараторка, видать, струхнул. Послали Степана и Афоню Манухина электростанцию наладить. Добрались они, исправили, загорелся свет.
Своего покровителя Геню-футболиста Тараторка подводил не единожды. Наобещали они, что коровник к осени сдадут, а кирпича раздобыть так и не сумели. Тараторка взял да увез кирпич со строительства районного Дома культуры. Все равно, мол, там работа замерла. А туда аккурат на другой день приехали строители. Хвать-похвать — кирпича нету. Видели — лубянцы увезли. Геня-футболист тогда первый выговор схлопотал. А второй ему достался за то, что Тараторка увез на коровник трубы, которые оставили на станции бурильщики. Это уже весной обнаружилось, когда рабочие Мелиоводстроя явились.
Незадолго перед смертью пришел Василий Тимофеевич в контору. Вовсе плохо передвигался. Шея закутана шарфом. Лицо бледное, сухонькое, с кулачок.
Тараторка по-петушиному топал ногой и кричал в телефон:
— Рвать и метать надо, рвать и метать!
Увидел Касаткина:
— Дай-ко, Тимофеич, папироску. Весь искурился, пустой, как барабан.
Василий Тимофеевич подал ему пачку, сел насупленный.
— Вот, ребятушки, в старину как говорили: на березе листок с копейку — начинай сев, с пятак — кончай. А теперь на березе еще ни гроша, студено, а пошто вы рвать да метать начинаете?
— Устарел ты, Тимофеич, не та линия теперь, — сказал Тимоня.
Степану больно стало, когда Василий Тимофеевич перед уходом сказал Гене-футболисту убедительным, жалостливым голосом, будто его Христом-богом молил:
— Клевер-то не губите, ребятушки. Для наших полей в нем сила.
— Га, травопольщик, травопольщик! — заржал Тараторка.
Степана злость взяла. Так бы и съездил ему по кривым зубам. За что старика изобидел?
— Попомните меня, — тихо сказал обиженный Василий Тимофеевич.
И вправду ведь, скоренько вспомнили. Уж без Гени-футболиста было дело. По всей округе ездили, искали клеверное семя. Еле наскребли.